Он с мольбой оглядывает одноклассников. Мишка бы подсказал ему, но он не глядел на Мишку, он ждал помощи от тех, с кем учился с 1 сентября. И кое-кто уже шептал с места, и жестикулировал, и в воздухе рисовал что-то непонятное. Физичка стучала ногтем по столу, но оба Котовы чуть ли не в голос Хичу подсказывали, и он переспрашивал Костю Котова:
— Здесь — аш или джи? Аш?
И это «аш» у него вышло так громко, что он сам испугался, отпрыгнул скорей к доске, и ударился ладонью об учительский стол, и оттуда магниты с катушками смахнул. Один магнит упал прямо на ногу, а Лёхич был в тонкой сменке. Он смешно дёрнул ногой и полез под стол магниты собирать. Встал на четвереньки, повернулся задом… А на подошве, оказалось, бумажка у него прилипла, какой-то ценник из столовой. С ценником было ещё смешней. Физичка никак не могла их утихомирить, все хохотали в голос. Катушкин кричал ему:
— Сколько ты стоишь, Хича?
Он, красный, вылез из-под стола и скорчил смешную рожу. Мол, нате вам! Борька Иванов икнул, согнулся на стуле, а со стула сполз на пол и скрючился там, под столом. И все покатывались уже глядя, как Иванов пытается выбраться из-под стола. Его длинные ноги застряли между передней панелью стола и стулом. И Мишка смеялся со всеми, и потом всегда улыбался, когда Лёхича спрашивали при нём:
— А помнишь, тогда, на физике?
Лёхич, ну, Хича — вообще такой. Мишка уже понял — на него поглядишь и смеяться тянет.
Учительница биологии объясняла им, что подростки растут не одинаково. Если, например, кто-то самый маленький в классе, то потом он возьмёт и тааак вытянется — всех перегонит. А кто раньше всех вырос — тот, наоборот, притормозит и позволит себя обогнать.
— Притормозите оба! — кричали со всех сторон шепотом Катушкину и Иванову. — Не растите, подождите, пока вас Котов обгонит!
— А Хича сам себе целый класс! — смеялась Кирка потом на перемене, в кругу девчонок.
И верно, он, как будно никак не решит, быстро ему расти или медленно. Сам он небольшого роста, а руки уже длинные — почти до колен. И лицо тоже длинное, вытянутое. Подбородок массивный, и нос такой, что из него два аккуратных носика вылепить можно. А лоб, наоборот, низенький, узкий. И глазки маленькие, посаженные глубоко. Всегда беспокойные, так и бегают.
— Мама у меня на визажиста учится! — веселилась Кирка. — И я показала ей нашу общеклассную фотографию, спрашиваю: «А если к тебе вот такой придёт? И скажет: сделайте, чтобы я красавчиком стал!»
И кучка девчонок закатывалась от смеха, разом, как по команде.
Мальчишки спрашивали:
— Хича, куда ты нос растишь?
И он тогда улыбается послушно и начинает дёргать себя за нос. И руку так держит, чтоб не видать было, что подбородок трясётся. Мол, не на подбородок — на нос смотрите! Тащу я, тащу свой нос, тащу-ращу, чтоб ещё больше стал. Такой вот я, мол, — нелепый. Людей так и тянет над ним посмеяться, все ждут, что он сейчас им подыграет, и делать нечего — он подыгрывает.
А то заглянет в класс, когда все уже по местам расселись, и ещё с порога давай озираться:
— Какой урок сейчас? Химия, что ли? А училка не заболела?
И Мишка тоже смеётся. И только смутно вспоминает — вроде, Хич с Марией Андреевной раньше о чём-то разговаривал на переменах. Сам подходил и спрашивал что-то, и она принималась рассказывать ему и глядела по-доброму. А теперь вот — «училка не заболела?» — чтоб все смеялись. Отчего Хич теперь не любит Марию Андреевну? Оттого, что оценки ставит строже, чем в простой школе, за две ошибки уже у тебя «трояк»? Ну так и оставался бы у себя школе, а здесь — лицей!
Мишке нравилось, что учиться трудно — хоть до часа ночи не спи, а всё сделай. Он и сидел. На нём же ещё сайт был. На сайте он уже всё делал сам, без Аллы Глебовны. В его прежней школе домашнее задание было обычно только у пяти или шести учеников, всегда одних и тех же.
«Они поймут, что я такой, как они, — думал про своих новых одноклассников Мишка. — Правда, они все мажоры. Мажору легко умным быть, все кругом только и стараются, чтобы ты умным стал…»
В прежней школе Артём Енцов мог подойти после урока, спросить: «Договаривались же — алгебру сегодня никто не учит. А ты самый деловой, что ли?» Мишке и драться приходилось, расплачиваться за свои «пятёрки», а больше за чьи-то чужие «пары». Учителя, расписываясь в чьём-нибудь дневнике, пафосно спрашивали: «А почему Прокопьев готов к уроку? Значит, можно было бы подготовиться?» — не понимая, что именно они готовят сейчас Прокопьеву.
Енцов собирал компанию — зауча бить, как он говорил. «Завуча?» — переспрашивала Наташа Воронцова. — «Нет, зауча, — покровительственно объяснял Енцов. — Не знаешь, кто у нас в классе зауч?». Воронцова улыбалась Енцову. По ней видно было, что она понимает, что речь о Мишке — и всё равно спрашивает, и Мишка иногда размышлял, зачем…