– В погреб? – поперхнулся Пашка. – Че это он?.. Говорю тебе, свихнулся мужик! Башню сорвало! То в чулан залез, теперь в погреб. А завтра возьмет ножик и чик по горлу! Зарежет во сне тебя и меня. Или дом подпалит. С него станется!
– Ой-ей-ей! Как быть-то? Не в психушку же его сдавать? Родной брат все-таки.
Анюта терла красные глаза, но слез не было. Она их выплакала, дожидаясь сына с гулянки. Не ровен час, тот опять на пустырь отправится. Она не смела высказывать свои опасения, боялась, что парень сорвется: уйдет из дому или выкинет еще какой-нибудь фортель.
– Че он там делал, в погребе? Снова крыс искал?
– Мишаня-то? Сидел, зубами стучал, – вздохнула она. – Потом на помощь позвал.
– Сам не мог по лестнице вылезти?
– Видать, не мог. Переклинило его. Ничегошеньки не соображал, бормотал про склеп какой-то… Ему показалось, что он не в погребе, а в склепе. Представляешь? Бедный! Потом про самолет вспомнил… В бреду-то всякое привидеться может. Я ему твержу, что все хорошо… а он заладил свое: самолет, дескать, разбился…
– Какой самолет?
– Да откуда ж мне знать? – всплеснула руками Анюта. – Он в детстве с отцом на «кукурузнике» летал… Стало быть, тот «кукурузник» и разбился. Только неправда это! «Кукурузник» благополучно сел, а Мишаня с тех пор болеет. Застудился сильно. Я и доктору про это рассказала. Он считает, что стресс повлиял на здоровье брата. Видать, он чего-то испугался в полете. Теперь ангина провоцирует душевное расстройство и наоборот. Мишане нельзя нервничать. А у него работа проклятая! Без нервов не обходится…
Пашка перестал жевать и задумался. Историю с кукурузником он пропустил мимо ушей, в отличие от погреба. Какого рожна дядьке там понадобилось?
Пока мать причитала, он отодвинул тарелку и встал из-за стола.
– Ты куда? А чай? Я оладий напекла.
– Спасибо, мам, я и так объелся. Чаю позже попью. Ладно?
Анюта хотела улыбнуться, но только кивнула и принялась мыть посуду. Она невольно прислушивалась к звукам в доме. Вот хлопнула дверь, сын закрылся в своей комнате. Вот ветер бросает мокрым снегом в стекло, гудит в дымоходе.
Покончив с посудой, она пошла проверить, как там больной. Брат лежал под одеялом и будто бы спал. Он натужно сопел, его зрачки подрагивали и бегали под опущенными веками. Анюта материнским жестом потрогала его лоб – влажный, но не горячий, – и устало опустилась на край постели. После нервных припадков Мишаня проваливался в долгий тревожный сон. Что видел он в своем забытье? Какие кошмары мучили его? И чего от него ждать завтра? Через день? Через неделю?
– Самолет… – бормотал он. – Склеп… бляшки… перт…
Некоторые слова были неразборчивы, и Анюта наклонялась над изголовьем больного, прислушивалась. Но все равно не понимала.
Тем временем Пашка обдумывал, как бы ему спуститься в погреб, чтобы мать не заметила. Дождаться ночи? Пусть уснет, тогда у него будут развязаны руки…
Во дворе залаяла собака, кто-то постучал Марише в окно. Сначала она испугалась, вскочила, хотела позвать на помощь. Потом одумалась. Приоткрыла занавеску и выглянула. Под окном стоял… доктор Бортников.
– Вы? – поразилась она.
– Выходи, надо поговорить.
На улице валил снег с дождем. Деревья в саду казались белыми, с крыши капало. Мариша не верила своему счастью.
– Я не одета…
– Так одевайся быстрее! Я жду!
У нее в голове пронесся вихрь мыслей. Почему он не позвонил, чтобы вызвать ее на разговор? Почему постучал не в дверь, а в окно? Вероятно, не хочет, чтобы мама видела их вместе. Это смешно…
Девушка поспешно натянула свитер, потушила свет и на цыпочках вышла в коридор. Мать сидела в кресле в соседней комнате, смотрела телик и вязала крючком. Она даже не повернулась.
Через пару минут Мариша, застегивая на ходу пуховик, скользнула за дом и оказалась в объятиях Кирилла. Так она называла его про себя. На людях она не допускала подобной фамильярности, продолжала обращаться к нему на «вы» и по имени-отчеству. Доктор не возражал.
– Мне жутко захотелось тебя увидеть, – прошептал он. – Я не мог ждать ни секунды.
Они целовались в темноте, под лай дворовых псов и шорох падающего снега. Скоро волосы Мариши побелели.
– Надень капюшон… простудишься…
До простуды ли ей было? До осторожности ли? Из головы вылетело все, кроме слов, которые он нашептывал ей на ушко. Она ощущала легкий запах медикаментов, близость его тела, его губы на своих губах. Казалось, она сейчас задохнется от любви и умрет. Прямо в его руках.
– Прогуляемся? – предложил он.