Наконец часы сжалились, и стало шесть часов, а еще через минуту звякнул колокольчик на двери, и Дейзи Сэнд… то есть, Эшкрофт вошла в полутемный бар «Горячего Перекуса». Долли с облегчением потянулась к ней с поцелуем — и отпрянула.
Дейзи изменилась. Это не просто бросалось в глаза, это прямо-таки наскакивало на вас, если вы хоть немного знали Дейзи до замужества. Румяные щеки побледнели и ввалились, карие глаза утратили задорный блеск. Под глазами залегли страшные черные тени, и каштановые кудряшки словно развились, повисли печальными, чуть завивающимися на концах прядями. Дейзи похудела, осунулась и выглядела так, словно ее в одночасье скрутила тяжелая болезнь.
Долли схватила подругу за руку и едва удержалась от крика. На запястьях Дейзи чернели синяки. Глаза рыжей фурии Доллис Браун потемнели от гнева.
— Этот слизняк смел поднять на тебя руку?!
Дейзи подняла на подругу тоскливые глаза.
— Что? Ах, это… Да нет же, Долли, нет. Дело не в этом.
— А в чем? В чем, черт меня совсем подери?
— В том, что я дура. Долли, мне нужен сексопатолог.
— Что-о?
— Может, психолог, может, психиатр. Но вернее всего — сексопатолог.
— Почему ты… Откуда ты это взяла? Что происходит?
— Вот именно. Я не понимаю, что происходит. Я… Долли, я фригидна.
— Деточка, у тебя синяки, у тебя вид смертельно больной, у тебя слезы в глазах — а ты говоришь о какой-то ерунде!
— Это не ерунда. Мне противна физическая близость с мужчиной.
— И поэтому он тебя к ней принуждал?
— Да он же не знал!
— Дейзи, ты меня извини, но не понять этого можно только в состоянии алкогольного опьянения или будучи полным идиотом. Ах да, еще сексуальным маньяком. Этих, говорят, возбуждает именно нежелание жертвы.
— Долли, я не умею… Я ничего не умею. Я боюсь близости. Мне больно и страшно, мне неинтересно, противно, мне хочется, чтобы все скорее закончилось, я лежу бревном, и… Морис этого не заслуживает.
— О Боже. И он все равно… вы были близки?
— Он терпел почти две недели. Он меня жалел, наверное. Давал время привыкнуть. А потом… Наверное, так и надо. Я и в книжках читала, и в кино видела… Господи, какая я дура, да?
— Бедная моя. Он тебя изнасиловал.
— Долли, ты глупости говоришь. Он не может меня изнасиловать, потому что он мой муж.
— Это ты глупости говоришь! Никто не имеет права заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Ты ничем ему не обязана.
— Я его жена.
— Жена! Не рабыня, не наложница, не проститутка — ЖЕНА. И он обязан тебя уважать.
— Долли. Не кричи, пожалуйста. Я почти не спала последние несколько дней. И еще мы переехали к Урсуле… Там очень мрачно. Мне не нравится этот дом, я не знаю, как мне вести себя с Морисом, у меня все болит, и я хочу к врачу.
— Бедная моя. А что с твоим домом?
— Морис сказал, что его можно сдать в аренду.
— Но ведь это твой дом?
— Я все передала Морису. То есть… это теперь наше общее.
— Так. Понятно. А кто твой адвокат?
— Мистер Бленчли. Он был поверенным еще у деда, но теперь, наверное, у меня будет тот же адвокат, что и у Мориса…
— Дейзи, я не узнаю тебя. Где веселая смелая девочка, которая шутя управлялась с целым рекламным агентством? Ты производишь впечатление забитой сиротки. На тебя смотреть страшно!
— Долли, ты найдешь мне врача?
— Найду. Для начала тебе надо расслабиться и успокоиться. И ты будешь звонить мне каждый день.
— Буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Дейзи вошла в мрачную прихожую дома Эшкрофтов, устало сбросила кроссовки, босиком пошла по ступеням наверх. Все последние пять дней слились для нее в один бесконечный, тоскливый кошмар. Все тело болело, на душе скребли кошки, а уж наступления ночи она вообще ждала с ужасом.
С того вечера Мориса словно подменили. Наверное, он и впрямь слишком долго выжидал, давая ей время привыкнуть к нему. Теперь о воздержании и речи не шло.
Конечно, она не все рассказала Долли. Ей просто было стыдно об этом рассказывать. И страшно.
О том, что каждую ночь Морис, ее муж — Долли права — насиловал ее. Брал грубо, безжалостно, жестоко, и чем больше боли он ей причинял, тем больше она сопротивлялась, а чем больше она сопротивлялась — тем необузданнее вел себя Морис.
Уже перед самым отъездом он сделал ей двусмысленный и довольно пошлый намек во время обеда, при посторонних, и Дейзи вспыхнула, ответила отказом. Почти мгновенно в зеленых глазах запылал дьявольский огонек, и Морис Эшкрофт едва ли не силой уволок ее наверх, в номер. В тот день он взял ее при свете дня, и это было еще страшнее, потому что теперь она видела его лицо. Лицо зверя.
О том, что он творил с ней по ночам, она не смогла бы рассказать ни Долли, ни кому-то еще. Это было не просто интимно или неприлично. Это было мерзко. Дейзи за неполную неделю узнала о сексе больше, чем за всю предыдущую жизнь, и это впечатление было отнюдь не самым приятным. Она видела по телевизору случку тигров — так вот, у зверей все происходило гораздо красивее и нежнее, чем у людей.
Дейзи жила в непрерывном ужасе, потому что открывшаяся перед ней бездна по имени «Жизнь Замужней Женщины» была ужасна. Дейзи даже не думала, сожалеет она о поспешном замужестве или нет, потому что она забыла, как выглядит нормальная жизнь. Она очень смутно помнила «Эмеральд», своих сотрудников, веселые посиделки, беседы с Гасом… Гаса она старалась не вспоминать совсем. Потому что почти сразу же всплывало совсем другое воспоминание — избитый в кровь Билли, цедящий сквозь зубы:
— Я упал. Стукнулся. — И потом, шепотом, в спину Дейзи, чуть удивленно и с грубоватым уважением: — А тебе везет, малявка. Твой за тебя горло перервет, что волкодав…
Она прекрасно понимала, что если Гас узнает… нет, просто увидит ее нынешнюю, с синяками, бледностью, затравленным взглядом — Морису Эшкрофту не жить.
А вот что она чувствовала по отношению к Морису Эшкрофту… Это сложный вопрос. С одной стороны, он вел себя ужасно. То есть она даже не ожидала, что он может себя так вести. С другой — он ведь не обманывал ее, в самом широком смысле слова. Она влюбилась в него, она мечтала принадлежать ему, а точнее — обладать им. Она согласилась выйти за него замуж, хотя уже первая их ночь могла бы навести ее на некоторые мысли. Как там говорила Долли — универсальное средство?
Нет, она настаивала на своем, она согласилась на предложение в течение одних суток, она вытерпела кошмарную Урсулу и мрачный дом Эшкрофтов, она сама покупала свадебное платье и тащила на себе сумку с вещами. Она прощала мелкие, как ей казалось тогда, недочеты и промахи, она таяла от каждого ласкового слова Мориса — она сама! По своей собственной воле.
Теперь она стала заложницей собственного мужа. Ее дом сдали в аренду, ее деньгами распоряжался Морис. Она жила вместе с Урсулой, от которой на милю вокруг шибало неприязнью и высокомерием, она вздрагивала от всех этих скрипов и шорохов, которые наполняли старый дом.
Единственной ее поддержкой оказалась тетка Элеонора, но старухе было слишком много лет, да и здоровье у нее было неважное, так что Дейзи, по сути дела, была одна. И понятия не имела, как ей жить дальше. Мысль о разводе даже не приходила ей в голову, потому что об этом было и думать стыдно. Они не прожили вместе даже полный месяц, какой развод!
Дейзи по привычке дернула ручку двери в комнату Элеоноры. Дверь неожиданно раскрылась, из-за нее потянуло холодом. Элеонора холод ненавидела, всегда жгла камин и не открывала окон.
Дейзи почти с ужасом заглянула в комнату, обстановка которой была ей хорошо знакома, — и оторопела.
С кровати сняли покрывала и подушечки, даже кисейный полог был сорван. Окна без штор зябко таращились на Дейзи, и сверкал голый паркет на полу. Камин был черен и холоден, на каминной полочке больше не резвились фарфоровые чертики. Дейзи стояла и медленно замерзала, хотя за окнами, по идее, стоял июль. Она ничего не понимала, и от этого становилось еще страшнее.
За спиной послышалось легкое дуновение, намек на движение. Лакей Мэтью. Только он умел ходить так бесшумно. Дейзи резко повернулась и спросила: