Аня перешла к простому деревянному мольберту, про себя отметив, какой он чистый.
- Ни одной марки, - восторженно проговорила она, касаясь деревянной поверхности всей ладонью.
- Да, - с готовностью отозвалась женщина, - выкидываю их всякий раз, как испачкаю. Не могу, когда они несут за собой след уже написанных картин. Это сбивает меня с толку.
Аня улыбнулась. И Мария Вячеславовна тоже.
- Расточительство, конечно, я понимаю, но мне в моих капризах сильно потакают… - оправдалась она.
Аня присела на разноцветный низенький пуф, потом перекочевала к плетенной качели в стиле бохо. Но сесть не рискнула. А затем подошла к винтажного вида белому буфету, в котором на изящных подставках были выставлены различного вида длинные палочки. Девушка приблизилась почти в плотную к стеклу и прищурила глаза. Мария Вячеславовна мягко отстранила ее, и, открыв дверцу шкафчика, извлекла оттуда одну из палочек.
- Мундштук, - объяснила она, грациозно поднеся его к губам, и, видя замешательство девушки, продолжила, - наше с мужем хобби. Мы познакомились на студенческом квартирнике у моего друга. Я была студенткой, а он не весть как попал туда. Взрослый уже мужик, наверное, привела его какая-то из этих… легкого, - она пренебрежительно махнула рукой и закатила глаза, - а там я. Посреди комнаты, на возвышении, в тончайшем халате, на рукавах окантовка из легкого пуха, в руке мундштук с дымящейся сигареткой… Вокруг наши ребята рисуют с натуры. Витя, значит, на меня смотрит, прямо остолбенел весь. А я ему говорю: «Смотреть могут, только те, кто рисуют». Он только с третьего раза меня понял, - Афонская мелодично засмеялась, - но не растерялся, по итогу взял стул, бумагу и сидел прилежно рисовал.
Аня весело засмеялась, воображая грузного Витю с карандашом в руках, а Мария Вячеславовна указала рукой на противоположную стену:
- Вон этот его набросок.
Чуть выше середины, среди множества черно-белых маленьких рисунков, девушка увидела кривоватый набросок руки с мундштуком, зажатым между тонких неровных пальцев. Узнать в этом произведении руку Афонской было решительно невозможно.
Аня ахнула, осмотрев всю стену целиком: от пола до потолка она была выложена керамической плиткой, на каждой из которых был отпечатан свой эскиз. Где-то были только руки, где-то натурщица изображена целиком. Какие-то работы были откровенно плохи, а на некоторых все было более чем удачно.
- Со временем Витя руку набил, - как будто читая Анины мысли, пояснила Мария Вячеславовна.
Девушка, погладив, один из квадратиков, на котором красовалась полностью обнаженная женщина, не думая о приличиях, восторженно уточнила:
- Это все вы?
- Я, - подтвердила художница.
- И это все он? – Аня обвела стену руками.
- Он, - благоговейно повторила Мария Вячеславовна.
Закончив с осмотром, Афонская усадила Аню перед мольбертом и выставила перед ней один из мундштуков на замысловатой подставке. Она долго возилась с лампой, пока не удостоверилась, что свет падает «как надо».
- А теперь надо действительно посмотреть что ты уже умеешь. Приступай, а я пока расскажу тебе, как заполучила Бьянку, и что это вообще такое, «искусство Италии».
*
Сев в машину, Аня горящими глазами посмотрела на Аветиса.
Аветис насторожился, редко когда он видел кроткую Аню такой возбужденной и счастливой.
- Как прошло? – мягко поинтересовался он.
- Это было… это было… просто… я не знаю как сказать, - выдохнула взбудораженная девушка.
Аветис долгим взглядом блуждал по ее лицу. Отмечая про себя, что впервые видит, что бы она не смущалась таких прямых взглядов. Аня, теребя в руках папку, в нетерпении открыла ее. И протянула свое творение Аветису.
- Дарю! – торжественно провозгласила она.
Аветик, обескураженно держа в руках небольшой бумажный прямоугольник, разглядывал обнаженную женщину.
- Это Бьянка, - Аня тыкнула пальчиком в грудь натурщицы, - а это…