– Ой, – протянула Элис, напомнив мне о сбавляющей скорость машине – изящной, стремительной, прекрасной. – Хотелось бы, но сегодня никак. Уже обещала пойти в ресторан с компанией с работы.
– Это очень важно, мне нужно тебе кое-что сказать.
Что именно, я, хоть убейте, не знал. Разумеется, к тому времени статья в газете еще не натолкнула меня на мысль толкнуть Джерарда под колеса.
– Ух ты, как интересно, что же?
– По телефону не могу, но это очень важно. Ну, пожалуйста!
– Ну ладно, я все отменю, но лучше пусть новость будет хорошая.
– А как же, – заверил я, имея на то свои причины.
Я еще слышал в трубке ее голос, когда Джерард вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Я представил себе, как он, мерно крутя педали, катит через Фулхэм, презрительно щурясь (я никогда этого не видел, но знаю, что он щурится) на местных жителей в джинсах, мокасинах и теннисках от «Хэккет», одинаковых, как китайцы эпохи Культурной революции. Скоро он поедет по Челси, презрительно щурясь на богатых, на каждом из которых надето столько, что впору прокормить голодающую деревню, и на дам, убивающих время в кафе и магазинах до ужина.
Потом, после презрительного проезда через Гайд-парк, он окажется у Мэрилебон, в богатом арабском районе, но из соображений политкорректности презрения своего не проявит. Далее по маршруту Кэмден и презрительный взгляд на сидящих в пабах юнцов с волосами всех цветов радуги и сережками во всех частях тела. И вот, наконец, Арчвэй, настоящая нищета, которую Джерард уважает, – грязь, тараканы, разруха. Никаких тебе «я тут временно, пока не накоплю на первый взнос за квартиру». Пожалуй, чувства Джерарда на протяжении всей поездки я вполне разделяю, вот только публика из «Макдоналдса» раздражает меня не меньше, чем завсегдатаи Понт-де-ла-Тур.
Я стоял в прихожей, мысленно провожая Джерарда. Дверь еще дрожала от того, как он ею грохнул, и этот треск отдавался в мое будущее, заглушая все остальные звуки: гомон моих будущих детей в садовом бассейне, веселый лай будущей собаки, зовущей их играть, голос будущей Элис, спрашивающей меня, помню ли я, что на выходных мы едем к маме.
Эхо от хлопка смешивалось с доносящимся с улицы монотонным гулом машин. Все это заполняло мой мозг, и мыслям требовалось немалое усилие, чтобы пробиться сквозь звуковую завесу, как голосу – перекричать шум прибоя в ветреный день.
Затем за дверью раздались шаги, и из щели почтового ящика посыпались пестрые листовки. Я нагнулся за ними: автосервис, салоны красоты, Пицца (именно так, с заглавной буквы, дабы подчеркнуть значение Пиццы в современной жизни), ремонтные работы. Раздражение на Джерарда росло и зрело, но росла также и моя симпатия к нему, к тем временам, когда мы были вместе, пусть даже ничего особенного не вспоминалось. Я представил себе, что он убит, представил тело под колесами какого-нибудь автофургона, и мне вдруг захотелось защитить его, хотя я же сам и желал ему зла. Он должен умереть, как любимая собака, укусившая ребенка, но мне будет грустно, когда его не станет.
Я смотрел на ворох цветных бумажек с единственной мыслью: Джерарду бы это не понравилось. Он разозлился бы. Вечно они суют нам в ящик всякую дрянь, игнорируя табличку с просьбой обходить нашу дверь стороной. Зачем Джерарду лишний раз огорчаться?
Я распахнул дверь с яростью мужа, ожидающего найти за нею жену в постели с любовником, и миг спустя уже гнался по улице за почтальоном, потрясая зажатыми в кулаке рекламками и вопя во весь голос.
Наверное, я ожидал увидеть невзрачного подростка, топающего по улице с полной сумкой дурацких листовок, или обрюзгшего дядьку лет пятидесяти, одышливо катящего в гору набитую печатной продукцией сумку на колесиках. Но когда почтальон повернулся ко мне лицом, я вздрогнул. То была женщина лет шестидесяти, даже в рабочей одежде подтянутая и опрятная. Судя по всему, она причесалась и накрасилась перед самым выходом. В столь приличной блузке и твидовых брюках стоять бы ей за прилавком с пирожными на благотворительном базаре, а не заниматься делом, в котором предел самых честолюбивых мечтаний – когда-нибудь подняться до разносчика пиццы. Мухлевать с кредитными карточками для этой дамы было бы более достойным выбором. Что стряслось с нею, в чем ей так не повезло, упустила ли она удачу или отказалась от нее по своей воле?
– Да? – отозвалась она, слегка напуганная комком сунутых прямо ей под нос бумажек, маленьких приглашений к уюту или счастью, советов, как жить лучше и ярче. Я не знал, что сказать. От ее мягкости, от ее страха собственное хамство резануло меня еще больнее.