Джин издал короткий предупреждающий лай — и дверь распахнулась с жутким скрипом, будто нас действительно ждали.
В проеме стояла женщина, чей облик представлял собой странный гибрид трактирной ведьмы и актрисы дешевого театра. Ее лицо, пародирующее эльфийскую стать, напоминало встревоженную сову: огромные глаза, обведенные ядовито-синими тенями, нос-картофелина, губы, нарисованные поверх естественного контура. Белесые пряди торчали, как вымоченная в керосине пакля, а уши, подозрительно заостренные, явно крепились на клей.
Ее наряд будто сошел со страниц подросткового фэнтези: туника горчичного оттенка, перехваченная корсетом, который отчаянно боролся за право удержать пышные формы.
Алкаш судорожно дернулся у меня на плечах, почуяв знакомый запах.
— Тащите этого оболтуса, живо! — прошипела она, распахивая дверь шире.
Я едва успел втащить тело внутрь, как за моей спиной с громким грохотом захлопнулась дверь. Звук эхом разнесся вокруг, будто подчеркивая серьезность происходящего. Женщина метнулась к печи, схватила веник и, подождав, пока его концы займутся пламенем, начала выводить в воздухе причудливые дымные узоры у самого порога.
Ее движения были быстрыми, словно отрепетированными, а выражение лица — сосредоточенным до тревожности. Казалось, каждый взмах что-то запечатывал, что-то удерживал снаружи.
Но вдруг она резко развернулась ко мне и, прежде чем я успел сказать слово, сжала в объятиях так крепко, что в груди хрустнуло.
— Спасибо. Теперь тишина. Ни звука.
Она задвинула ставни железными засовами. Я прилип к табурету, осматривая хижину. "Семейка лесных психов", — мелькнуло в голове. Джин, растянувшись у очага, усердно обгладывал какую-то кость, время от времени с удовлетворением поскуливая.
— Понос будет, — злорадно процедил я.
Пес приподнял веко, оскалился в усмешке и смачно хрустнул хрящом. Женщина бросила на нас взгляд, прижав палец к губам:
— Тише могилы.
Посидев в напряженной тишине, она наконец тяжело выдохнула, подошла к серванту и достала кувшин. Без единого слова налила в стакан мутную жидкость и протянула его мне — так настойчиво, что в воздухе повисло ощутимое давление.
Я попытался отказаться, но ее остекленевший взгляд не оставил выбора. С легкой дрожью в руке я поднес стакан ко рту и, не раздумывая, опрокинул содержимое залпом.
Горький вкус обжег горло. Голова сразу стала тяжелой. Через пару минут мысли спутались — а потом тьма окончательно поглотила сознание.
Проснулся я от щекотки на пятках. Лицо само собой расплылось в сонной улыбке — «солнечные лучи», наивно мелькнуло в голове. Но через мгновение я осознал: солнечные лучи не бывают шершавыми.
— Джин, хватит, отвали, — хрипло буркнул я, резко дернув ногой и переворачиваясь на бок, даже не открывая глаз.
— Мяу. Мрр-мяу.
Я вздрогнул так, что кровать скрипнула. В висках застучало. Кошка? Но у меня никогда не было кошек. Никогда!
Осторожно приоткрыл веки — и кожу обдало ледяным потом. Это была не моя квартира.
Стены, оклеенные обоями с цветами-мутантами, будто выросшими из грибного сна. Пол, усеянный вязаными ковриками, похожими на высохшие шкурки. На полке — кукла с пуговицами вместо глаз, и мне показалось, что ее тряпичный рот дрогнул в ухмылке.
Обрывки памяти полезли, как пьяные тараканы: вонючий коньяк Катьки из офисного шкафчика, бар на Таганке с липкими столами, Васька с тостом за «вечную молодость» ... А дальше — черная яма.
Хотя... нет. Помнится, собирался уйти пораньше — погулять с Джином. Как я умудрился оказаться здесь? Похоже, домой я так и не добрался. Бедный пес. Моя безупречно стерильная квартира сейчас, наверное, пахнет тоской и несъеденным кормом.
Аппетитный запах жареного масла и сдобы заставил желудок громко заурчать. Блины. Кто-то тут явно завтракает. Я снова плюхнулся на подушку, готовясь к появлению той самой загадочной незнакомки, ради которой, возможно, стоило потерять вчерашний вечер.
Толстый серый комок шерсти тем временем и не думал сдаваться. Устроившись у меня под боком, он мурлыкал с таким видом, будто эта кровать принадлежала ему испокон веков. Я небрежно скинул его вниз: