Мила опять поглядела на Горана. Утром в присутствии Роша криминолог уверенно заявил, что ярость, со временем превратившая Рокфорда в серийного убийцу, исходила от того, что он не мог смириться со своей сексуальной ориентацией, поскольку кто-то, скорее всего мать, обо всем догадался и не простил его. Убивая своих партнеров, он избавлялся от чувства вины.
Но Горан, судя по всему, ошибся.
Монахиня отчасти опровергла его версию. Гомосексуализм Джозефа вполне согласовывался с фобиями его матери. Она явно знала обо всем и не упрекала сына.
Но тогда почему Джозеф убивал любовников?
– Я не могла даже пригласить подругу.
Все повернулись к Ларе Рокфорд. Дрожащими пальцами женщина сжимала сигарету и говорила, не поднимая глаз.
– Именно мать поставляла ему мальчиков, – сказал Горан.
– Да. – Лара кивнула. – И платила им.
Слезы вдруг брызнули из единственного здорового глаза, отчего ее лицо стало похоже на гротескную маску.
– Меня мать ненавидела.
– За что? – спросил криминолог.
– За то, что я женщина.
– Увы… – в который раз повторила Никла.
– Замолчи! – крикнула Лара брату.
– Увы, сестренка.
– Молчи!
Она вскочила, видимо не в силах сдерживать ярость. Ее губы и подбородок лихорадочно тряслись.
– Вы не знаете… Откуда вам знать, каково чувствовать на себе этот взгляд. Он следует за тобой повсюду, и ты понимаешь, что он означает, хотя и не признаешься в этом даже себе, потому что от одной мысли тебя охватывает омерзение. Я думаю, он пытался понять, почему его так тянуло ко мне.
Никла по-прежнему была в трансе. Вдруг она вздрогнула. Мила, не выпускавшая ее руку, почувствовала это.
– Вы из-за этого сбежали из дому? – Горан так настойчиво сверлил Лару глазами, будто готов был клещами вырвать у нее ответ. – А он именно тогда начал убивать?
– Да, скорее всего.
– И потом, когда пять лет спустя вы вернулись?..
Лара Рокфорд рассмеялась:
– Я же не знала. Он обманул меня, сказал, что ему одиноко, что все его бросили. Нажимал на чувства: дескать, я его сестра, он меня любит, и потому мы должны помириться. А все остальное – мои домыслы. Я поверила. Тем более в первые дни он был так нежен, так заботлив. Казалось, от Джозефа, каким он был в детстве, не осталось и следа. Но потом…
Ее то и дело разбирал нервный смех, красноречивее слов говоривший о пережитом насилии.
– Никакой автокатастрофы не было? – предположил Горан.
Лара покачала головой:
– Ему надо было удостовериться, что я никуда от него не денусь.
У всех сжалось сердце от жалости: она была не столько пленницей этого дома, сколько заложницей своей внешности.
– Простите. – Она направилась к двери, подволакивая изуродованную ногу.
Борис и Стерн расступились, давая ей пройти. А потом одновременно уставились на Горана в ожидании его приговора.
Он обратился к Никле:
– Вы готовы продолжить?
– Да, – кивнула монахиня, хотя всем было заметно, как она устала и каких усилий стоит ей продолжение этой процедуры.
Следующий вопрос надо считать самым важным, ведь другого случая задать его не представится, и от ответа зависит не только жизнь шестой девочки, но и в какой-то мере их собственная. Если они не сумеют найти ключ к тому кошмару, что творится уже много дней, то им вечно носить в себе, как проклятие, отпечаток этих событий.
– Никла, спросите, когда он встретил человека, похожего на него самого…
31
Ночью она дико кричала.
Жуткие мигрени не давали ей уснуть. Теперь уже и морфий не снимал внезапных приступов. Она извивалась на кровати и вопила до хрипоты. Былая красота, которую она старалась всеми силами оградить от испепеляющего воздействия лет, исчезла начисто. Она стала вульгарной. Она всегда так тщательно подбирала слова, так изысканно выражалась, а теперь с ней кто угодно мог поспорить в изощренности ругани. Она поливала всех. Мужа, который, правда, быстро убрался на тот свет. Дочь, но та от нее сбежала. Бога, который довел ее до такого состояния.
И только он мог ее утешить.
Он входил к ней в спальню, шелковым шарфом привязывал ее руки к кровати, чтобы она не могла причинить себе вред (а то она уже успела выдрать себе почти все волосы и до крови исцарапать ногтями лицо).
«Джозеф! – словно в забытьи, повторяла она, когда сын нежно гладил ее по голове. – Скажи, что я была тебе хорошей матерью. Ведь это так, скажи мне!»