– Не знаю, – была вынуждена признать Мила.
– И я не знаю. А наш парень в реанимации, и неизвестно, выживет или нет. Если нет, мне придется что-то говорить бедной вдове, когда она меня спросит, почему ее муж погиб так глупо! – После этой пылкой тирады он чуть понизил голос и повторил уже спокойнее: – Мир погряз в мерзости, агент Васкес. А Борис Клаус виновен – и точка. Я бы на вашем месте сделал соответствующие выводы.
Теренс Моска повернулся к ней спиной, сунул руку в карман и вышел, хлопнув дверью.
– Ничего не знаю, дичь какая-то, – твердил Борис в соседней комнате.
Впрочем, уже спокойно. После начальной вспышки ярости он стал экономить силы, предвидя, сколько ему еще предстоит пережить.
Мила устала наблюдать эту сцену. Устала постоянно пересматривать свое мнение о людях. Ведь это тот самый Борис, что пытался за ней ухаживать, когда она только приехала. Тот, что принес ей теплые круассаны с кофе и подарил парку, когда у нее зуб на зуб не попадал от холода. По ту сторону зеркала все тот же коллега, напарник, что разгадал немало загадок Альберта. Симпатичный, немного неуклюжий здоровяк, принимающий близко к сердцу боль своих друзей.
Группа Горана Гавилы распадалась. А вместе с ней разваливалось и расследование. Таяла надежда спасти маленькую Сандру, которая сейчас лежит в каком-нибудь закутке, быть может на последнем издыхании. В итоге ее убьет не серийный убийца с вымышленным именем, ее убьют равнодушие и грехи других мужчин и других женщин.
Лучший финал, который мог замыслить Альберт.
Она предавалась этим невеселым мыслям и вдруг увидела перед собой в стекле отражение Горана. Он стоял у нее за спиной, но в комнату для допросов не смотрел, а упорно ловил ее взгляд.
Мила обернулась. Они долго молча смотрели друг на друга, объединенные отчаянием и безысходностью. И не было ничего естественнее, чем потянуться к нему, закрыть глаза, прикоснуться к его губам, почувствовать их ответ.
На город обрушился ливень, грязная вода затопила улицы, забила стоки. Желоба едва успевали глотать и выплевывать эту жижу. На такси они доехали до небольшой гостиницы возле вокзала. Фасад весь почернел от смога, жалюзи опущены, видно, постояльцам не до того, чтоб их поднимать.
Люди сновали туда-сюда, как муравьи. Горничные едва успевали менять белье, без сна и отдыха катая по коридорам свои скрипучие тележки. Одни останавливались здесь, только чтобы принять душ и переодеться с дороги. А другие, как и они, приходили, чтобы заняться любовью.
Портье выдал им ключ от номера двадцать три.
Они поднялись на лифте, не говоря ни слова и не разжимая рук. Но не как влюбленные, а как люди, которые боятся потерять друг друга.
В номере с убогой мебелью запах дезодоранта не мог забить застарелую табачную вонь. Их новый поцелуй был глубже, сильнее, как будто оба пытались забыться, отделавшись сперва от мыслей, а уж потом от одежды.
Он сжал ее маленькую грудь. Она закрыла глаза.
Сквозь планки жалюзи просачивался свет блестящей от дождя вывески китайского ресторана, рельефнее очерчивая в темноте их тени.
Горан медленно раздевал ее.
Мила покорно ждала.
Он прикоснулся губами к плоскому животу и стал не спеша подниматься к груди.
И тут обнаружил шрам на боку.
С бесконечной нежностью он стянул с нее свитер.
И увидел другие шрамы.
Но взгляд не задержался на них, поскольку они были отданы во власть его губ.
К огромному ее потрясению, он стал покрывать медленными поцелуями и застарелые, и свежие шрамы, как будто хотел исцелить их.
То же повторилось, когда он снял с нее джинсы. На ногах порезы были еще свежими, едва закрывшимися. Там, где лезвие прошлось совсем недавно.
Причиняя боль телу, Мила избавлялась от душевных ран и в этой застарелой боли даже находила нечто приятное.
Будто испытываешь удовлетворение, расчесывая заживающую рану.
Она тоже принялась раздевать его легкими движениями, словно обрывая лепестки цветов. Оказалось, что и он носит на теле следы былых страданий. Впалая грудная клетка, словно вобравшая в себя его муки. Уныло торчащие ключицы, свидетели неизбывной печали.
Они любили друг друга с какой-то странной яростью, быть может, даже злостью, но в этом была жажда освобождения. Как будто оба стремились раствориться друг в друге, хотя бы на миг обрести забвение.
Потом они долго лежали рядом, все еще ощущая это единение и вслушиваясь в ритм общего дыхания. Затем где-то в глубокой тишине забрезжил вопрос, пока еще неясный, но Мила уже видела, как он парит над ними черной птицей.