Несмелыми шагами она приблизилась и прошептала:
– Томми… Томми, проснись.
Но тельце не шелохнулось.
Мила положила пистолет на тумбочку возле лампы. К горлу подкатила дурнота. Захотелось все бросить и бежать вон из этой комнаты. Проклятье, только не это! Сколько раз она видела такое, неужели теперь все будет оканчиваться именно так?
Невероятным усилием воли она заставила себя взяться за край одеяла и рывком поднять его.
С зажатым в руке краем одеяла она несколько секунд глядела в глазки старого плюшевого медведя, одарившего ее блаженной недвижной улыбкой.
– Простите…
Вздрогнув, она вышла из оцепенения. Двое полицейских смотрели на нее из дверного проема.
– Там одна дверь заперта на ключ.
Она уже открыла рот, чтобы приказать им выломать и эту дверь, но тут услышала голос Горана:
– Томми! Томми!
Мила пошла ему навстречу:
– Его нет в детской.
– Как нет?! – в отчаянии выкрикнул Горан. – А где же он?
– Одна комната заперта на ключ. Ты знаешь, что там?
Горан непонимающе уставился на нее:
– Что?
– Одна комната заперта на ключ.
Он вдруг прислушался:
– Слышишь?
– Что?
– Это он.
Мила ничего не поняла. Горан обошел ее и широким шагом направился к кабинету.
Увидев сына под столом красного дерева, он не мог сдержать слез. Присел на корточки, вытащил его, обнял крепко-крепко.
– Папа, я испугался.
– Да, знаю, малыш. Но все страхи уже позади.
– Госпожа Руна ушла. Я проснулся, а ее нет.
– Но я же здесь.
Мила осталась стоять на пороге, вложила пистолет в кобуру. Ее успокоили слова Горана, скрючившегося возле стола.
– Пойдем завтракать. Что тебе приготовить? Блинчики будешь?
Мила улыбнулась. И правда, все страхи позади.
– Ну иди на ручки, – продолжал Горан.
Она смотрела, как он кряхтя вылезает из-под стола.
Но ребенка у него на руках не было.
– Знакомься, это моя подруга. Ее зовут Мила.
Горан очень надеялся, что она понравится сыну. Обычно он дичится незнакомых. Томми промолчал, только указал на ее лицо. Горан пригляделся и увидел, что по щекам ее текут слезы.
Неизвестно, откуда они взялись, эти слезы. На сей раз боль была не механической, а кровоточащая рана – не телесной.
– Ты чего? Что случилось? – спросил Горан, по-прежнему обнимая руками воображаемое тельце.
Она не знала, что отвечать. Не похоже, что Горан притворяется. Нет, он в самом деле верит, что держит на руках сына.
Подошедшие полицейские недоуменно смотрели на них, готовые в любую минуту вмешаться. Мила помотала головой: не подходите.
– Спускайтесь вниз. Я скоро.
– Но мы не…
– Спускайтесь и позвоните в Управление. Пусть пришлют спецагента Стерна. Если услышите выстрел, не беспокойтесь: это я.
Оба неохотно подчинились.
– В чем дело, Мила?
В голосе Горана теперь звучал только страх. Казалось, он так боится узнать правду, что никакие иные чувства ему уже недоступны.
– Зачем ты вызвала Стерна?
Мила медленно поднесла палец к губам.
Потом повернулась, вышла в коридор и двинулась туда, к запертой комнате. Одним выстрелом высадила замок и толкнула дверь.
В комнате было темно и витал неистребимый запах трупного разложения. На двуспальной кровати лежали два тела.
Одно побольше, другое поменьше.
Два почерневших скелета с остатками кожи, свисавшими, словно клочья одежды, сплелись в последнем объятии.
Вошел Горан. Принюхался. Увидел тела.
– О господи!
Как будто не понимая, кому принадлежат эти два тела на кровати, он повернулся лицом к коридору, чтобы не дать войти Томми. Но не увидел его.
И снова поглядел на кровать. Осознание многотонной, неумолимой силой обрушилось на него. И тогда он все вспомнил.
Мила застала его у окна. Он выглядывал наружу. После многодневного снегопада и вчерашнего дождя наконец выглянуло солнце.
– Вот что хотел сказать нам Альберт, подбросив пятую девочку.
Горан не отозвался.
– Ты нарочно увел в сторону расследование против Бориса. Тебе довольно было подсказать Теренсу Моске, в каком направлении действовать: дело Уилсона Пикетта, которое он носил с собой, подсунул ему ты. Именно ты имел доступ к вещдокам по делу Горки, именно ты изъял трусики Ребекки Спрингер и подбросил их Борису во время обыска.
Горан кивнул.
Всякий раз, как она пробовала наполнить воздухом легкие, вдох словно пробивался через толченое стекло.
– Зачем? – Голос тоже осыпался осколками в горле.