Мила прошла по коридорам в крыло здания, где обитали девочки. Найти комнату Дебби не составило труда. Ее соученицы украсили дверь ленточками и записочками на цветной бумаге. Они писали о том, что скучают по ней и никогда ее не забудут. И конечно, неизменное: «Ты навсегда останешься в наших сердцах».
Она думала о Дебби, о ее телефонных звонках домой, о просьбах забрать отсюда, об одиночестве девочки ее возраста – робкой, неловкой, возможно даже затравленной соученицами этого престижного заведения. Отсюда и эти безвкусные билетики, запоздалое лицемерное сочувствие. «Раньше надо было сочувствовать, когда она тосковала здесь, – укорила их Мила, – или когда кто-то похитил ее прямо у вас на глазах».
Из глубины коридора доносились крики и веселый галдеж. Перешагнув через давно погасшие свечи, которые кто-то расставил перед порогом, Мила вошла в бывшее убежище Дебби.
Она закрыла за собой дверь, и сразу стало тихо. Протянув руку к лампе, зажгла ее, и перед ней предстала крошечная комнатка. Впереди окно, выходившее в парк. У стены письменный стол в безупречном порядке. Над ним книжные полки, плотно заставленные книгами: Дебби любила читать. Справа дверь в ванную, закрытая. Мила решила, что ее осмотрит в последнюю очередь. На кровати несколько плюшевых игрушек, которые таращились на Милу холодными неживыми глазами, так что ей сразу стало неловко за свое вторжение. Стены увешаны постерами и фотографиями Дебби дома с псом Стингом и другими близкими существами, от которых ее оторвали, устроив в этот престижный интернат.
Дебби со временем обещала стать красавицей, отметила Мила. Ее сверстницы не замечали этого, а потом, быть может, стали бы раскаиваться, что вовремя не разглядели лебедя в этом гадком утенке. Но тогда уже и она стала бы их игнорировать, по заслугам.
Миле пришло на память вскрытие, на котором она присутствовала, и то, как Чан очистил от пластикового мешка лицо в обрамлении волос, сколотых заколкой в виде белой лилии. Убийца причесал ее, и Мила тогда еще подумала, что это было сделано в расчете на полицейских.
«Нет, она была красавицей для Александра Бермана…»
Ее взгляд привлек участок стены, странным образом оставшийся пустым. Она подошла поближе и обнаружила во многих местах растрескавшуюся штукатурку. Словно тут раньше что-то висело. Другие фотографии? Мила заподозрила, что сюда кто-то уже вторгался. Другие руки ощупывали, другие глаза созерцали мир Дебби, ее вещи, ее воспоминания. Быть может, мать сняла какие-то фотографии со стены, надо проверить.
Она все еще размышляла над этим, когда ее внимание привлек какой-то шум. Но не из коридора, а из-за двери ванной.
Рука машинально потянулась к поясу, за которым торчал пистолет. Мила крепко обхватила рукоятку и, вскинув ствол, встала перед дверью ванной. Опять донесся шум. На сей раз еще отчетливее. Да, там внутри кто-то есть. Этот «кто-то» не заметил ее прихода и, как она, решил пробраться в комнату, чтобы что-то отсюда вынести. Улики? У Милы участилось сердцебиение. Нет, она выждет, не станет пока туда входить.
Дверь резко распахнулась. Мила переместила палец с предохранителя на спусковой крючок. Но, к счастью, вовремя остановилась. Девочка вздрогнула от испуга и выпустила что-то из рук.
– Ты кто? – произнесла Мила.
– Подруга Дебби, – пролепетала девчонка.
Врет. Мила ни на секунду не усомнилась в этом. Заткнув пистолет за пояс, она поглядела на пол, где валялось то, что уронила девочка. Флакончик духов, несколько бутылочек шампуня и красная шляпка с широкими полями.
– Я пришла за вещами, которые одолжила ей, – оправдывалась подружка. – Другие тоже приходили до меня.
Мила узнала шляпку по нескольким фотографиям на стене. Дебби была снята именно в ней. Иначе говоря, Мила стала свидетельницей мародерства, которое, видимо, продолжается уже несколько дней. И ничего удивительного, что кто-то из учениц снял со стены фотографии.
– Ладно, – отрезала она, – проваливай.
Девочка помедлила, потом подобрала то, что уронила, и вышла из комнаты. Мила ей не препятствовала. Дебби тоже не стала бы возражать. Матери эти вещи не нужны, они бы только напоминали ей о чувстве вины за то, что она отправила дочь в эту школу. Пожалуй, госпоже Гордон даже «повезло» (если в данном случае можно говорить о везении), что она теперь может поплакать над телом дочери.