«Это всего лишь ступор, – сказала она себе. – Стресс. У меня шок. Такое со всеми случается». И она истязала себя воспоминаниями, чтобы почувствовать хотя бы свою вину. Тщетно.
Она не могла себе этого объяснить и замкнулась в непреодолимом молчании, никому не позволяя даже вскользь спрашивать о ее душевном состоянии. Мать после нескольких попыток оставила затею разделить эту странную скорбь.
Все решили, что она убита горем. Но Мила, затворившись в своей комнате, все спрашивала себя, отчего ей хочется только жить прежней жизнью, а отца похоронить в земле и глубоко в сердце.
Со временем ничего не изменилось. Боль потери так и не давалась ей. А поводы были: бабушка, школьная подруга, другие родственники. Но и в этих случаях Мила ничего не чувствовала, кроме стремления поскорее разделаться с обрядом смерти.
Кому она может поведать об этом? На нее станут смотреть как на бесчувственное чудовище, недостойное принадлежать к роду человеческому. Только мать на смертном одре на миг разглядела равнодушие в ее взгляде и выдернула руку из ее руки, словно внезапно почувствовав холод.
Таким образом, траурные поводы в ее семье были исчерпаны, и Миле стало легче изображать при посторонних то, чего она не чувствует. Достигнув возраста, когда становятся нужны человеческие контакты, особенно с противоположным полом, это стало проблемой. «Я не могу завязывать отношения с человеком, если не испытываю к нему эмпатии», – твердила она себе. Так Мила формулировала свою проблему. Термин «эмпатия» (это она хорошо усвоила) означал «способность сопереживать чувствам другого человека, как своим собственным».
И Мила начала обращаться к психоаналитикам. У некоторых ответа не было, другие говорили, что лечение будет долгим и утомительным, что она должна многое перекопать в своей душе, чтобы добраться до «эмоциональных корней» и понять, где оборвался поток чувств.
Все сходились в одном: надо снять блокировку.
Годами ее изучали, но так ничего и не нашли. Она сменила множество врачей, и так продолжалось бы бог знает сколько, если бы один из них, наиболее циничный, не сказал ей открытым текстом: «Боли не существует. Как, впрочем, и других человеческих чувств. Есть только химия. Любовь – не что иное, как действие эндорфинов. Уколом пентотала я сниму любую твою привязанность. Мы не более чем машины из плоти».
Ее это подбодрило. Не то чтобы удовлетворило, но подбодрило! Ничего с этим не поделаешь: ее организм выставил защитные механизмы от перегрузок, подобно тому как в электронике существует защита внутренних цепей. Тот врач объяснил ей, что некоторые люди в определенные моменты жизни испытывают страшную, чрезмерную боль, гораздо более сильную, чем человеческое существо способно выдержать. И тогда они либо перестают жить, либо адаптируются.
Мила не знала, считать ли свою адаптацию счастьем, но благодаря ей она стала тем, кем стала. Она разыскивала пропавших детей. Избавляя других от страданий, она тем самым компенсировала то, чего не могла испытывать сама. Так проклятие неожиданно превратилось в призвание.
Она спасала их. Возвращала домой. Ее благодарили. Многие сохраняли эту привязанность на годы и, вырастая, приходили к ней, чтобы рассказать о своей жизни.
«Если б ты тогда не подумала обо мне…» – говорили они ей.
Она, конечно, не могла признаться им, что так же точно «подумала» обо всех, кого искала. Те, кто сотворил это с ними, вызывали у нее гнев, такой же, какой вызвал у нее похититель шестой девочки, но она никогда не ощущала «сочувствия».
Она смирилась со своей участью, но время от времени все равно спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь полюбить?
Не зная, что ответить, Мила приняла решение освободить и ум, и сердце. Никогда у нее не будет ни мужа, ни жениха, ни детей, ни даже собаки или кошки. Это значит, ей нечего терять – вот в чем секрет. Никто и ничего у нее не отнимет. Только так она сможет искать пропавших детей и преуспеть в этом.
Она создала вокруг себя такой же вакуум, какой похитители создавали вокруг них.
Но однажды возникла проблема. После того как она вырвала мальчика из лап педофила, который похитил его только для того, чтобы провести с ним уик-энд. Он бы и сам отпустил его через три дня, поскольку в его больном мозгу отпечаталось убеждение, что мальчика он «взял взаймы», а в каком состоянии он вернет его в семью и в жизнь, этого подонка не волновало. Он оправдывал себя тем, что не собирался причинить ребенку зло.
Не собирался? А шок при похищении? Плен? Насилие?
Дело было вовсе не в отчаянной попытке найти пусть нелогичное, но объяснение тому, что он совершил. Нет, он искренне верил в свою невиновность! Потому что не мог представить себя на месте жертвы. И Мила в итоге поняла: этот педофил такой же, как она.