Но однажды возникла проблема. Это случилось после освобождения из лап некоего педофила мальчика, похищенного с целью позабавиться с ним в предстоящий уикэнд. Преступник намеревался освободить его через три дня, поскольку, согласно извращенным понятиям его больного рассудка, он всего лишь «одолжил» мальчика. Злоумышленника нисколько не волновало то обстоятельство, в каком состоянии он вернет ребенка в семью, в обычную жизнь. Он оправдывал себя утверждением, будто не собирался делать мальчику ничего плохого.
А как быть со всем остальным? Как можно квалифицировать шок от похищения? Удерживание взаперти? Насилие?
Речь даже не шла об отчаянной попытке найти мало-мальское оправдание содеянному. Преступник действительно в это верил, поскольку был не способен отождествлять себя со своей жертвой. В конце концов Мила его поняла: этот человек был такой же, как и она.
С того дня девушка решила не позволять своей душе лишать себя такого критерия оценки поведения других людей и жизни в целом, как сочувствие. Даже если Мила не находила его в себе, она непременно вызывала его искусственно.
Мила лгала и доктору Гавиле, и остальным членам следственной группы. На самом деле она уже имела вполне четкое представление о серийных убийцах. По крайней мере, об одном из аспектов их поведения.
О садизме.
Почти всегда в манере поведения серийного убийцы определяются ярко выраженные садистские составляющие. Жертв они рассматривают только в качестве объектов, из страданий которых могут извлечь личную выгоду.
Серийный убийца получает удовольствие посредством садистской эксплуатации своей жертвы. Особенно очевидна его неспособность зрело и полноценно общаться с остальными людьми, вследствие чего такие преступники сами деградируют из людей в предметы. Таким образом, насилие — всего лишь еще одна из форм контакта с остальным миром.
«Поэтому мне вовсе не хочется, чтобы подобное произошло и со мной», — твердила себе Мила. Ей претила мысль иметь хоть какое-то сходство с этими безжалостными убийцами.
Покидая вместе с Розой дом отца Тимоти, Мила вновь поклялась себе в том, что никогда из ее памяти не сотрется воспоминание о несчастье, случившемся с бедной девочкой. Уже вечером, когда вся группа возвращалась в свое Бюро, чтобы подвести итоги прошедшего дня и систематизировать полученные результаты, Мила отлучилась на пару часов.
Затем, как это уже было не раз, она направилась в аптеку. Купила себе все необходимое. Дезинфицирующее средство, пластырь, гигроскопичную вату, стерильный бинт, иглы и нити для наложения швов.
А еще лезвие.
Мила вернулась в свою прежнюю комнату в мотеле с вполне определенным намерением. Она не съехала из гостиницы, продолжая оплачивать свой номер, как раз для такого случая.
Девушка зашторила окна, оставив включенным только тот светильник, что стоял у изголовья одной из кроватей. Села и вытряхнула на матрас все содержимое небольшого бумажного пакета. Сняла джинсы. Выдавив немного дезинфицирующего средства, принялась тщательно натирать им руки. Затем пропитала кусочек ваты другой жидкостью и обработала им кожу с внутренней стороны правой ноги. Чуть выше находилась уже зарубцевавшаяся рана — результат прежней неумелой попытки. На этот раз она постарается избежать прежних ошибок. Губами Мила надорвала папиросную бумагу, в которой находилось лезвие, затем крепко зажала его между пальцами. Потом зажмурила глаза и опустила руку. Сосчитала до трех. Через мгновение она почувствовала, как острие лезвия вонзилось в живую плоть, рассекая ее горячую поверхность.
Физическая боль разразилась по телу во всем своем безмолвном грохоте. Вот болевая волна докатилась до макушки головы, вымещая из сознания образы смерти.
— Это за тебя, Аннеке, — обращаясь к тишине, произнесла Мила.
А затем она наконец заплакала.
Улыбка сквозь слезы.
Это — символический образ картины преступления. Затем еще одна немаловажная деталь: обнаруженное в прачечной тело второй девочки было полностью обнажено.
— А может, суть его намерения заключалась в очищении слезами содеянного им злодейства? — спрашивал Роке.
Но Горан Гавила, как обычно, не верил в упрощенческие трактовки. До сих пор модель поведения Альберта оказывалась слишком изысканной для того, чтобы он опустился до подобных банальностей. Он держался особняком среди своих кровавых предшественников.