Поняв, что ничего нельзя сделать, Рональд вытянул руку, чтобы схватить Милу и потащить ее за собой в бездну, разверзшуюся под ним. Девушка видела, как его пальцы в последний раз коснулись полы ее кожаной куртки. Она как в замедленной съемке наблюдала за его падением: казалось, что снежные хлопья смягчали его полет.
Тьма приняла его в свои объятия.
19
Непроглядная тьма.
Великолепная грань между сном и бодрствованием. Температура повысилась. Она ощущала ее по тому, как пылали ее щеки, ныли ноги, как бурлило ее нутро.
Она не знала, как начинались и заканчивались ее дни. Часы, а может, недели прошли с тех пор, как она оказалась здесь. В этом брюхе поглотившего ее монстра не существует понятия времени: оно расширяется и сжимается, как желудок, который медленно переваривает пищу. В нем нет необходимости. Здесь время ни к чему. Потому как оно не в состоянии ответить на самый главный из вопросов: «Когда это кончится?»
Потеря чувства времени — самое страшное из ее наказаний. Страшнее боли в левой руке, которая временами доходит до самой шеи и невыносимо сдавливает виски. Теперь для нее все стало ясно.
Это ее кара.
Но она не знает точно, за какое именно прегрешение должна нести такое наказание.
«Может, я плохо вела себя с мамой и папой, часто капризничала, не хотела пить молоко и часто украдкой, чтобы никто не видел, выливала его. Я просила купить мне котенка с условием, что всегда сама буду за ним ухаживать, но после того, как я узнала Гудини поближе, попросила купить собаку, а они очень рассердились и сказали, что мы не сможем выкинуть котенка; а я пыталась объяснить им, что Гудини ни за что не полюбит меня; а может, это из-за моих плохих отметок в школе: первый в этом учебном году табель стал полным провалом, и мне нужно подтянуться по географии и рисунку; или все это из-за трех сигарет, что я тайком выкурила вместе с моим двоюродным братом на крыше спортзала, нет, скорее из-за заколок в виде божьих коровок, что я украла из торгового центра, клянусь, что я сделала это только один раз, и еще я была очень упрямой, прежде всего с мамой, которая всегда решает, какую одежду мне следует носить, а я не поняла, что они — взрослые, и все, что она покупает, мне не нравится только потому, что у нас совсем разные вкусы…»
Когда она не спит, то продолжает размышлять над случившимся, пытаясь найти этому объяснение. Тогда ей начинают приходить в голову самые нелепые мысли. Но всякий раз, когда ей казалось, что она установила наконец первопричину, все рушилось, как карточный домик, поскольку ее наказание в значительной степени превышало степень ее вины.
А иногда она очень сердится на то, что ее мама и папа все еще не пришли за ней.
«Чего они ждут? Неужели они уже забыли о том, что у них есть дочь?»
Но затем она раскаивается. И начинает мысленно звать их к себе в надежде на то, что владеет хоть какой-то телепатической силой. Это все, что ей остается.
А временами она убеждает себя в том, что уже мертва.
«Да, я умерла, и меня здесь похоронили. Я на самом деле не могу пошевелиться, потому что лежу в гробу. И так буду лежать вечно…»
Но появляющаяся затем боль вновь напоминает ей о том, что она еще жива. Эта боль — наказание и избавление одновременно. Она выдергивает ее из сонного забытья и приводит в чувства. Как сейчас.
Жидкое тепло растекается внутри правой руки. Она чувствует это. Это приятно. Пахнет лекарством. Кто-то ухаживает за ней. Но она не знает, радоваться ли ей этому или нет. Это может значить только две вещи. Первая — что она не одна. Вторая — она не знает, что несет с собой это присутствие: добро или зло.
Она научилась прислушиваться к нему. Она знает, когда оно проявит себя. Например, поняла, что усталость, пронизывающая ее тело каждую минуту, и сон, в который она неожиданно погружается, не зависят напрямую от состояния ее организма. Это — наркотик, который притупляет ее чувства.
Он воздействует на нее только когда появляется рядом.
Оно садится рядом с ней и терпеливо кормит ее из ложечки. Вкус сладкого, но жевать совсем не нужно. Затем оно дает ей попить воды. Оно никогда не касается ее руками, ни о чем не говорит с ней. Она же, наоборот, хочет говорить, но ее губы отказываются воспроизводить слова, а горло издавать нужные звуки. Иной раз она чувствует, как оно движется вокруг нее. А иногда кажется, что оно неподвижно наблюдает за ней.