— Роза, Роза!..
Гучков исчез.
Он открыл глаза. Фигура жены возле кровати колебалась в туманной пелене. Трудно было дышать.
— Роза, мы вернулись в Россию по приглашению Гучкова?
— Нет, мы приехали сами.
— Но мы получали в Италии телеграмму от Гучкова?
— Она пришла в Сан-Ремо после нашего отъезда, когда мы были уже во Франции.
— Неужели она действительно была, эта телеграмма?
— Была…
— Я видел сейчас Гучкова… Вот здесь, в этой комнате… Разве он приходил к нам… тогда, весной, когда мы вернулись?
— Нет, приходили другие…
— Я рад познакомиться с вами, — сказал генерал Алексеев.
— Я тоже, — сказал адмирал Колчак, — очень рад.
— Примите уверения в моем совершеннейшем к вам почтении, — сказал генерал Алексеев.
— Присоединяюсь, — сказал адмирал Колчак, — присоединяюсь целиком и полностью.
— Оставим в стороне наши политические убеждения, — сказал генерал Алексеев, — сейчас не время говорить о них…
— Мы люди военные, — сказал адмирал Колчак, — и наша встреча с вами продиктована логикой событий, положением на фронтах…
— В свое время я прочитал вашу брошюру «О войне», — сказал Алексеев. — Вы совершенно справедливо утверждаете, что военное поражение России замедлит ее экономическое развитие и будет вредно для дела русской народной свободы…
— Тогда вся Россия рукоплескала вам, — сказал Колчак, — за вашу истинно русскую патриотическую позицию…
— Но я утверждал тогда не только это, — забеспокоился Плеханов, — я говорил еще и о том, что военное поражение России будет полезно для ее государственного строя, то есть для царизма, к низвержению которого я призывал всю жизнь.
— Это не имеет значения, — сказал Колчак.
— Безусловно, — поддержал генерал Алексеев, — главное заключается в том, что вы осудили немецких социалистов, голосовавших в рейхстаге за военные кредиты, и поддержали французских социалистов, тоже голосовавших за военные кредиты.
— Германия напала на Францию, — сказал Плеханов, — для Франции война была справедливой — она защищалась…
— А не кажется ли вам, Георгий Валентинович, — вдруг сказал чей-то очень знакомый голос, — что война была несправедливой и для Франции, и для Германии одновременно?
— Нет, — сказал Плеханов, — не кажется. Предательство вождями немецкой социал-демократии интересов и революционных традиций немецкого пролетариата объясняется ревизионизмом в теории, которым эти вожди были давно уже заражены и с которым я лично всегда боролся. Немецкие социалисты голосовали в рейхстаге за войну с Францией из-за того, что боялись потерять голоса своих шовинистически настроенных избирателей. И поэтому немецкие социалисты стали надежной опорой империалистической политики немецкого юнкерства и немецкой буржуазии.
— Позвольте, позвольте, — сказал знакомый голос, — а разве французские социалисты не предали интересы французского рабочего класса, когда голосовали за военные кредиты? Разве французские социалисты, поддерживая свое правительство, не стали опорой французских капиталистов? Кстати, в это правительство вошел ваш старый друг Жюль Гед…
— Мой друг Жюль Гед не может стать предателем интересов французского рабочего класса! — запальчиво крикнул Плеханов.
— Почему же не может, когда он стал им, — не унимался знакомый голос.
— А потому, что Жюль Гед основал партию французского рабочего класса!
— Сначала основал, а потом предал. И так бывает. Не только с ним одним это случилось.
— Я не позволю в моем присутствии оскорблять моих старых друзей!
— Вы что-то, Георгий Валентинович, очень уже сильно доверяетесь такой ненадежной в политике категории, как «старые друзья», — заметил знакомый голос. — Впрочем, когда-то вы, наверное, и к меньшевикам перешли потому, что там были ваши старые друзья — Засулич, Дейч, Аксельрод… Помните, как вы сказали тогда в Женеве — «я не могу стрелять по своим»? А через полтора года эти «свои» стали для вас чужими…
— Вы упрекаете меня в перемене моих взглядов? Но живой человек не может не изменяться…
— Хотите еще один пример изменения ваших взглядов? За два года до начала войны вы писали, что для вас высший закон — это интересы международного пролетариата. Войну же вы находили полным противоречием этим интересам. И призывали международный пролетариат решительно восстать против шовинистов всех стран. Писали вы так или нет?