Халтурин внимательно посмотрел на Жоржа и усмехнулся. Плеханов нахмурился.
— Тебя что-либо не устраивает в моих рассуждениях? — спросил он.
— Да нет, — улыбнулся Степан, — в твоих тяжеловесных рассуждениях меня все устраивает. Ведь ты же у нас — оратор, мыслитель, ученый. Из библиотек не вылезаешь, сотни книг обглодал.
— Ну, ну, — примирительно сказал Жорж, — насчет книг не прибедняйся. Когда мы познакомились, ты заведовал, если мне память не изменяет, всей городской рабочей библиотекой, не так ли?
— Было дело, — согласился Степан.
— Так что по «обглоданным» книгам мы с тобой приблизительно в равном положении.
— В том-то и дело, что приблизительно…
— Не цепляйся за слова!
— Не кричи на меня, барин.
— Кто барин? Я барин?
— А кто же ты? Настоящий тамбовский дворянин. Любишь ведь лишний раз щегольнуть своим званием, а?
Жорж вздохнул.
— Вот потому-то вы, дворянские дети, так много и говорите о земельной общине, — продолжал Халтурин, — что происхождение свое никак забыть не можете. Из головы у вас все еще те времена не уходят, когда вы мужичьими душами владели.
— Это обвинение несправедливо: я никогда ничьими душами не владел.
— Ты не владел, зато отец твой владел. И жестоко владел — ты сам об этом и рассказывал.
— Да, отец был крепостником, — угрюмо согласился Жорж. — И это — одна из главных причин моего прихода в революцию. И ты это прекрасно знаешь.
— Поэтому и говорю, что все твои рассуждения о судьбах поземельной общины — плод твоего дворянского происхождения. Все вы, дворянские дети, чувствуете свою вину перед мужиками. Свою вину и вину предков своих. И это четко уловил и сформулировал еще Лавров в своей теории неоплатного долга образованных классов перед простым народом, усилиями которого осуществляется весь общественный прогресс, а пользуется результатами этого прогресса не сам народ, а те же образованные классы, потому что…
— Только не надо учить меня теории Лаврова, я знаю ее.
— А нам-то, рабочим, какое дело до вашей дворянской вины перед мужиком?! — неожиданно загремел голосом Степан Халтурин. — Нам-то какое дело до того, по каким причинам будет разрушаться община — внутренним или внешним, когда она уже и так разрушается под напором капитализма? И напор этот будет расти с каждым годом все сильнее и сильнее, чему самое яркое доказательство существование нас, рабочих!.. Армия наемных рабочих увеличивается с каждым днем, и ты это знаешь не хуже меня. Деревня, или, как вы любите говорить, община, разлагается без всяких внешних причин, а потому, что в деревне растет пропасть между имущими и неимущими. Деревня все время выбрасывает в город дешевые рабочие руки — поэтому и не уступил Кениг своим фабричным, а набрал новых голодранцев на еще более зверских условиях… А чтобы бороться с кенигами за наши права, нам, рабочим, нужны не ваши вздохи о поземельной общине, а своя рабочая организация, которая будет крепка и едина своим однородным рабочим составом, члены которой будут связаны между собой, как круговой порукой, своим общим классовым сознанием и своими общими классовыми инстинктами.
— Ты прекрасно знаешь мое отношение к рабочему вопросу, — тихо сказал Жорж. — И это отношение я неоднократно доказывал на деле.
— Так какого же дьявола ты копаешься в своей общине? Твоя община — вчерашний день революции!
— А что ее сегодняшний день?
— Рабочий класс, — понизил голос Халтурин и, перейдя на более мягкую, привычную для себя интонацию, добавил: — Когда-то ты учил меня и многих моих товарищей уму-разуму, мы шли вместе с тобой вперед. Но сейчас ты остановился, ты закопался в своей общине, в своей деревенщине, в своем народничестве. У ваших поселений среди мужиков нет никакой исторической перспективы, никакого будущего.
— Я знаю это, — согласился Жорж, — я сам очень много думаю над этим.
— А надо не думать, а действовать! Ежели знаешь, зачем же тогда мусолишь так долго свою общину?
— Не все так просто. От убеждений в один день не отказываются.
— А ты разуй глаза, оглядись вокруг. Ведь каждый день фабричные с хозяевами лоб в лоб сшибаются. Какая же тут может быть деревня, когда все самое главное сейчас в городе происходит? Неужто твоя наука в одну общину уперлась, а до города ей дела никакого нет?