За фигурой мужчины раскинулось широкое поле подсолнухов. Желтизна цветов, освещаемых ярким солнцем, так и резала глаза.
«Это же тот самый дядя, который не нравится маме» - подумала Элли.
– Те, за кем ты шпионила, уже убежали. Но муравьев здесь много, несложно выбрать новую цель.
Мужчина повернулся к мольберту, на котором расположилась неказистая копия подсолнечного поля. Краска в некоторых местах подтекала из-за сильной жары, но мужчину это не смущало. Кисть в его руках делала в местах подтёков дополнительный мазок.
– А почему вы сюда приходите каждый день? Моя мама на вас ругается.
Мужчина, не оборачиваясь, ответил:
– Мне нравится рисовать подсолнухи. А здесь самое большое поле в окрестностях.
Элли подошла ближе к мольберту и рассмотрела картину.
– Дядь, а почему вы именно подсолнухи рисуете?
– Раньше я рисовал ирисы, но в них нет жизни. А в этих следующих за солнцем цветах её даже больше, чем в некоторых людях.
Мужчина поднял мольберт и переставил его на пару метров влево.
– Нарисуйте меня! – с предвкушением воскликнула Элли.
– Хех! Ну хорошо, становись вон туда, – недолго думая, художник указал на место возле поля.
Элли спустилась со склона к полю и, улыбнувшись во все имевшиеся у неё зубы, замерла.
Кипела работа, кипели под солнцем художник и маленькая натурщица. Элли время от времени срывалась с места и подбегала к мольберту посмотреть, что получается на картине. Потом бегом возвращалась обратно. Художник вместе с мольбертом иногда смещался в сторону. Спустя час работа была закончена. На полотне появилась точная копия поля подсолнухов с прошлой картины, к которой прибавилась фигура девочки.
Элли взглянула на итоговый результат и, опустив голову, расстроенно спросила:
– Я правда такая некрасивая?
Художник растерялся. Ему нравилась его работа.
– Просто это стиль такой… Мой стиль. Я так пишу.
Скрестив руки на груди и насупившись, Элли вспылила:
– Тогда дурацкий у вас стиль! И подсолнухи ваши тоже дурацкие!
Художник стоял и смотрел на всхлипывающую девочку. Он не знал, что ответить.
– Элли! – вдруг раздалось, словно раскатистый гром.
К мужчине и девочке, стремительно перебирая тощими ногами, неслась мать Элли.
– Живо! Живо сюда!
Элли незамедлительно побежала к матери, попутно спотыкаясь об камни.
– Я что тебе говорила?! Не приближаться к нему! А ты, – кричала мать художнику с безопасного расстояния, – Ещё раз я увижу тебя рядом с моей дочерью – тебе не поздоровится!
Художник молча смотрел на мать и ребенка, а обида иголкой оставляла на сердце проколы.
– Марш домой, – сказала мать Элли. – Сейчас всем дома от меня достанется!
***
Следующим утром Элли проснулась рано. В окно рядом с кроватью отчаянно бился дождь, падающий с туго затянутого неба. Родители спали дольше обычного. Работы на картофельном поле в дождливые дни они не вели.
Элли, закутавшись в одеяло, смотрела в потолок и обнимала плюшевого енота. Мать строго отчитала её за вчерашний день и запретила в течении недели выходить из дома. Элли думала о том, какие невыносимые семь дней взаперти ей предстоят, когда за окном послышался громкий звук. Отец с братом иногда брали её на охоту, поэтому Элли знала, что так звучит выстрел.
Девочка привстала и посмотрела в окно. Там, где было поле подсолнухов, взмывала в небо стая ворон. Даже здесь было слышно их карканье. Элли вскочила с кровати и выбежала на крыльцо дома. Вороны кольцом кружили над полем. Подсолнухи, которые ещё вчера гордо смотрели на солнце, скорбно опустили головы.
Элли замерзла и намокла под дождем, но не отрывая взгляд смотрела на поле. Шорохи в доме заставили вспомнить запрет матери на выход из дома и частично привели её в чувство. Она вернулась в кровать и притворилась спящей. А эхо выстрела и крики ворон ещё долго звучали в голове.
Конец