Она выбежала на заброшенную детскую площадку, размещенную во дворе перед пятиэтажкой. Это все-таки западня. Площадку и здание со всех сторон, кроме той, откуда она примчалась, окружал лес — непроходимый, как колючая проволока на стенах тюрем. Вот и приплыли, твою же… Почему интуиция подвела? Такого еще не случалось.
Пятиэтажка выглядела хорошо сохранившейся. Ее, по-видимому, законсервировало, как некоторые здания в знаменитом Чернобыле. Хотя довольно странно проводить параллель со старой катастрофой, когда прямо сейчас весь мир есть один большой Чернобыль. Просто девушка давно не видела уцелевшие многоэтажные дома. Сердце вздрогнуло. Почему? В груди зудело от тревоги, но убегать не хотелось. Она тяжело вздохнула.
В пятиэтажке не горели окна и ничего не выдавало присутствия черных существ, но соваться туда девушка не собиралась. Мало ли что еще могло занять места давно ушедших людей. Идея переночевать в компании владыки мировой бездны с осьминожьими щупальцами вместо головы ее не прельщала. Придется разместиться на детской площадке и переждать ночь, чтобы ранним утром в светлой обстановке как можно скорее смотаться из этого странного места.
Становилось все темнее, нужно быстрее разжечь костер. Девушка занялась поиском подходящего места. Взгляд упал на две металлические скамьи, которые окружали дряхлую песочницу. И центра песочница на ржавой ноге едва держался скошенный деревянный козырек, от его былой расцветки а-ля «мухомор» остались лишь клочки облупившейся красной и белой краски.
Отметив для себя эту песочницу, девушка, стараясь не шуметь, собрала как можно больше сухих веток, лежащих в границах площадки. Постоянная потребность в огне сделала ее опытным костровым. Она составила ветки в мини-шалаш и запихала во внутреннюю полость бересту. Одна-единственная папина зажигалка со стертым геометрическим рисунком до сих пор не истратилась. Как и топор, она была у нее чуть ли не всегда.
Протянув руку с зажигалкой к заготовке костра, она чиркнула пальцем. Появившийся огонек мгновенно перескочил на бересту. Пока костер разгорался, девушка общипала и освежевала трупоеда и насадила кусочками на металлический прутик, который носила с собой для приготовления еды.
В последний раз ей довелось поесть вчерашним утром, когда посреди выжженного поля она нашла островок из полумертвых деревьев, на которых разросся бурый мох. Этот самый мох и был употреблен в пищу. Это растение было одним из немногих, кому выпала честь жить в погибшем мире. Не самая питательная закуска, но в таких условиях выбирать не приходилось. Организм, по всей видимости, научился принимать голод за должное, а потому девушка не особо отвлекалась по этому поводу и по-настоящему ощущала потребность в еде только перед непосредственным приемом пищи. Бывало даже, что она вообще ничего не ела неделями. Голод оставался я таким же незначительным. То же самое и с телосложением — за всю бессчетную череду дней существования на одной только энергии пасмурного света она не истощала до вида скелета. Как была стабильно худощавой, так и осталась.
Девушка считала каждую секунду готовки мяса. Оно медленно запекалось. В тягостные минуты ожидания, когда голод под воздействием яркого аромата усиливался, ее обычно спящие мысли вылавливали что-то далекое, неясное. Присев на доску, ограждающую песочницу, она подставила ладони к костру. Тепло и приятно. Тоскливо.
— Мама, папа … — прошептала она, не зная, зачем.
Пожалуй, эти минуты являлись единственной причиной, почему девушка в принципе питалась.
Еда была готова, она впилась в обжигающий кусок мяса. И ела, ела, наслаждаясь вкусом еды, не чувствуя боли от горячего, как костер, стекающего по щекам и рукам сока.
Наевшись, она уселась на лавочку, надеясь в бодрствовании переждать ночь. Посмотрела на небо, на котором нет звезд.
В немой Вселенной царствовало темное Ничего, поглотившее, словно черная дыра, все, что имело хоть какой-то проблеск надежды, а в самом центре этого Ничего раздавался убаюкивающий треск костра, который зажег последний человек на Земле.
Звук наводил сонливость, но девушка не смыкала глаз, следя за костром. Если он погаснет, придется худо, особенно, если кто-то из поселенцев деревни захочет навестить ее.
Шли часы, наступила глубокая ночь. В обычной ситуации девушка в абсолютном спокойствии уснула бы в своем шалаше из веток или в полуразваленном сарае, но засыпать вблизи улицы-приманки она не решилась.
Она временами озиралась по сторонам, всматриваясь в темноту и страшась разглядеть в ней многоголового Шрайка, в которого трансформируются поселенцы после слияния друг с другом.