— Как! — вскричал мужик. — Что ты говоришь такое?!
— А так, — продолжал ленинградец, — сейчас я вам объясню. Там, понятно, тяжело было. Тяжко — не то, — страшно. Но ведь и у вас сладости маловато. Давайте сравним. Мы были под охраной, верно. Вас не охраняют, но выехать вы из района, из колхоза своего, не можете. Попробуйте выехать, попробуйте взять справку в сельсовете. Не дадут. Мы были без документов, — так и вы без документов. По сей день нет у вас паспортов, удостоверяющих, что вы такие-то и такие-то. Записаны в том же сельсовете, в книге, и все. Мы работали световой день от минуты до минуты, после ужина — спать. Работа была тяжелая. У вас работа не легче, и работаете вы больше. В темноте начинаете, в темноте заканчиваете: это в колхозе. А потом бегом домой — хозяйство свое, огород, сенокос, дрова: без этого вам и жизни нет. Нам ничего не платили, так и вам ничего не платят, от огорода, хозяйства своего и живы. Нас три раза на день — как, не будем говорить — кормили, из вас не каждый три раза на день ест. Нас одевали зиму-лето. Посмотрите, в какой одежде вы ходите. А дети ваши во что одеты? У нас были выходные и праздники, вы света белого не видите за работой. Что такое отпуск, скажем, вы и понятия не имеете, а он ведь вам положен, как и фабрично-заводским рабочим. Вот как получается. А жалеть нас не следует вовсе, жалость нам без пользы…
Мужики и рты пораскрыли от таких речей. Первым делом было закричать: не может быть! А поразмыслили, сравнили — действительно так, все совпадает. Вот тебе и жизнь наша! Мы их жалеем, а они, выходит, нас. Задумаешься!
Но все это мысли, разговоры. А настоящие дела начались скоро, да так, что, скажи об этом еще год назад, никто бы и не поверил, слушать не стал. И все эти пятнадцать человек.
Ходил-ходил Никишин, думал-думал, а потом и говорит. Вышли однажды вечером из конторы, он и затеял:
— Слушай, Тимофей Гаврилович, а что, если нам радио провести по деревне, а следом электричество? Радиостанция будет своя, электростанция своя. Как ты считаешь? Давно уже раздумываю над этим, покоя нету, а?!
— Да ты что?! — Тимофей Гаврилович даже приостановился. — На какие шиши, спросить тебя? Жилы последние порвем. И так через пень колоду шагаем. Электростанция! Как и в голову тебе пришло такое? Лет этак через десять ежели и надумаем, то и ладно…
— Нет не порвем жилы. — Никишин шел рядом, руки в карманах полушубка, шапка на брови надвинута, горбится, шаг редкий. Говорит, чуть повернув голову.
Тимофею Гавриловичу к мосту идти надо, а он остановился, топчется на холоде, слушает председателя. Никишин стоит и размеренно так, раскладывая слова, разъясняет.
— Не сорвемся, Гаврилыч. Война окончилась. В войну не пропали, а теперь и подавно. Как бы лихо ни было, станем все вверх карабкаться. В районе я договорюсь. В долги влезем, ссуду попросим. Потом оправдаемся, ей-богу. Смотри, народу если и не добавится к нам в Жирновку, то и не убавится, это уж точно. Подростки на глазах подымаются, завтра парнями называй, мужиками. Девки растут — бабам скоро возле скота помощь, в полях. Но главное — специалистов у нас сколько, а мы их на разные работы посылаем. Себе во вред. Они же нам и сделают все здесь до последнего винтика. Я уже говорил с ними об этом. Советуют: покупайте локомобиль, покупайте радиоаппаратуру, а в остальном положитесь на нас. Работу им дадим настоящую — истосковались они по ней, поверь! Давай попробуем. Что мы теряем, Гаврилыч? А ничего не теряем…
Тем он и молодец был, председатель Никишин, что разума никогда не терял, наперед загадывал, надеялся на лучшее. И с настоящей работой для приезжих верно подметил. Подметив, стал раздумывать, что бы им предложить, куда переместить, чтоб польза была…
В первое же лето стали их на сенокосе использовать, ссыльных, а толку мало. Косить не умеют: городские люди, а там косить не учили их, не приходилось сенокосами заниматься, откуда они приехали. Двух-трех метать стога посылали в паре с деревенскими мужиками либо парнями, чтобы смотрели, приноравливались приезжие. Остальных — копнить с девками сено сгребленное или подскребать. А то и подкапнивать. Возят на быках ребятишки копны, а поселенцы цепляют копны эти. Зацепил веревкой, бык дернул копну, потянул к стогу — осталась сена охапка, надо подскрести. Работа — для девчонок шестнадцатилетних. Ходит взрослый человек, мужчина, с граблями в руках целый день, подскребает. И такой неумелец иной, грабли держит неловко, и не от кустов к копне подскребает, а от копны к кустам. Бабы смеются, а что поделаешь — чужой труд им.