Часов у Тимофея Гавриловича не было, но по времени он чувствовал, что пора идти обедать. Опустив топор в ящик, поставив ящик в угол, Тимофей Гаврилович поплотнее запахнулся в дождевик и, внимательно глядя на дорогу, выбирая, куда ногу поставить, пошел, редко ступая, горбясь, думая, как там жена, полегчало ли ей.
Когда он вошел в избу, старуха лежала на кровати, накрыв ноги фуфайкой. Увидев мужа, приподнялась. В избе было тепло, на плите стояла кастрюля с супом. Ходики показывали половину второго. Раздевшись, Тимофей Гаврилович помыл руки, прошел к столу. Сапоги он снял в сенях, вытерев о траву возле избы.
Старуха налила супу ему в чашку, себе в помятую алюминиевую тарелку. Хлеб нарезала, подала, села на свое место, к окну.
— Скот не видел, отец? — спросила она, пробуя первую ложку, не остыл ли суп, достаточно ли соли. — Загнать бы надо, дождит не переставая. Я вышла на крыльцо, постояла — да и опять в избу. Хотела пойти поискать. Не видно поблизости. Забредет еще куда-нибудь.
— За огородом пасутся, на берегу, ты их просто не заметила. — Тимофей Гаврилович радовался, что жена разговаривает. — А что им сделается, хоть и овцам? Летом под ливни попадают, ничего. Обсохнут. Успеют еще настояться во дворе, зима долгая. Надоест пастись, сами придут, никуда от усадьбы не денутся. Трактора Витькина не видно, не слышно, на обед не приедет. Да и что по грязи туда-обратно таскаться, поест у знакомых. Накормят в любой избе, не сорок седьмой год, травяной. Чайку попьем горячего, а?..
Больше у них за столом разговора не было. Похлебав куриного супчика, старуха, покрывшись испариной, сразу же легла, сказав, что со стола уберет позже. Вытерев тряпкой руки, оставив посуду на столе, Тимофей Гаврилович еще некоторое время побыл в избе — походил от окна к двери, посидел на кровати около старухи, поглядывая на ходики, в два оделся и пошел обратно к скотному двору продолжать прежнюю работу. Вот берег, мост, ручей…
Дорогой он думал о хворающей старухе своей, о том, как коротка человеческая жизнь, как быстро проходит она — не остановить ее, не продлить на несколько лет хотя бы, не сделать вечной. Родился, прожил, что отведено тебе природой, — помирай. И между днями этими, рождением и смертью, столько всего приходится пережить человеку, что иной и жизни своей не рад. Дали тебе жизнь родители, поддержали на первых порах, а потом уже сам думай, что и как, располагай жизнью своей, детей наставляй на путь верный, приучай ко всему их, заботься, переживай, беспокойся. До конца своего…
Почти сорок лет прожили они со старухой мужем и женой, а всего на земле — по шестьдесят два: ровесники, оба осенние, сентябрьские. Казалось бы, вчера еще были ребятишками, бегали в переулке своем, играли в прятки, хоронясь в лопухах за сараями. Подросли, родителям помогать стали, в доме, на дворе. Еще подросли. Вот они уже парень и девка, летними вечерами приходили к мосту, где гармошка и песни и смех. Возвращались домой за полночь — там пара в переулке стоит, прижавшись к городьбе, там пара. Поженились Тимофей с Дашей. Ребенок первый родился, сын. Вот Тимофей уже мужик, не потому что женат — по годам. Деревня, работа. Плотницкая в основном. Второй ребенок. Заботы домашние, хозяйственные. Зима. Весна. Лето. Осень. Год за годом, год за годом текло время.
Все это Тимофей Гаврилович вспоминал на войне. А из последующих годов что сильнее всего запомнилось ему, так это возвращение и как жена встречала его. Довезли на всяких попутных от Пихтовки до Вдовина поздно уже. Ночевал он у Захаркина Ивана Ильича, давнего приятеля своего, а утром сельсоветская подвода повезла дальше его, в свою деревню. Отъехали версты полторы, за пасеку вдовинскую — глядь, из-за поворота к ручью Дарья бежит, узнала ведь от кого-то, что возвращается он. Тимофей Гаврилович соскочил с телеги, кинулся навстречу, нога незажившая подвернулась, и он завалился на бок, пытаясь схватиться за колесо. И как закричала она над ним, ловя руки, чтобы поднять. Вот когда понял он настоящую цену жены своей, Дарьи Степановны, с которой рос на одной улице, которую выбрал из всех тогдашних девок…