Сестра-хозяйка провела Хлебникова в заднюю комнату рядом с уборной и усадила на топчан. Из отхожей тянуло хлоркой и еще разным, и Хлебникова опять стало мутить. От застиранного, слипшегося в стопке больничного белья он отказался — остался в своем, но байковый затасканный халат пришлось набросить. Затем его отвели в палату. Он вошел вслед за сестрой и, пока перестилали постель, стоял возле, осматриваясь. Юркий, толстенький старичок, сидевший с ногами на кровати, прищурился на него.
— Тут до тебя так же парнишка лежал… молодой, ночью его вынесли. Не боишься?
Не отвечая, Хлебников лег поверх одеяла, закрыл глаза. Сестра-хозяйка принесла полотенце, Хлебников попросил дать ему стакан, она же объяснила, что стаканы у них не дают, а вот такие банки, как на тумбочке его, и все из них пьют, а кто не может, те приносят свою посуду и ложку.
Банка походила на те, в которых сдают анализы, да ею уже и пользовались, но ему нужно было развести желудочный сок, он взял банку и долго мыл ее под краном. Вернувшись, выдвинул ящик тумбочки, чтобы положить флакон с таблетками, ничего больше класть туда не было у Хлебникова — ни мыла, ни зубной щетки он не прихватил.
Палата была небольшая, на четыре койки, в одно окно, рядом — такая же и с другой стороны, но были и просторные — на десять коек. Палаты все были проходные, и если из дальней нужно попасть в другой конец, в умывальник, то приходилось идти через все подряд и через сестерскую. Хождение такое начиналось рано и не прекращалось до ночи, да и ночью то сестра к больному спешит, то больной в уборную, то еще что-нибудь — не уснешь.
Была еще палата на три койки с отдельным ходом в коридор, но клали туда обычно начальство районного значения, нажившее на руководящей работе сердечную или иную болезнь.
Хлебников просыпался рано, приподымался на подушке и тихо лежал, глядя, как постепенно светлеет за окном. Под окном росло дерево, дальше стоял забор, потом дорога и дома районного села, а за ними во все стороны лежала степь, пустая и неуютная теперь, разбитая на квадраты лесополосами, засеваемая ежегодно кукурузой и подсолнухом. По этой степи, где в будыльях свистел ветер, от райцентра уходили грязные дороги к деревням, скучным степным деревням, где ни речек, ни прудов, ни рощ осиновых.
В одной из таких деревень и жил теперь Хлебников. Он вспомнил свою холодную (сколько ни топи) с щелястым, давно не мытым полом комнату с окном на пустырь; на подоконнике куски хлеба и колбасы, привезенной из города, умывальник в углу, ведро с водой, соленой степной водой, которую пили местные жители и к которой он не мог привыкнуть. Оставленная на ночь в ведре вода давала желтый осадок, стенки ведра становились как бы ржавыми, и кипяченая, сколько ни бросай туда заварки и сахара, — не теряла горечи.
Вспомнил комнаты общежитий, в которых довелось жить с тех пор, как, окончив семь классов, пошел он работать, и борщи в столовых, и шницеля натуральные, и армейскую кирзовую кашу — и не удивительно было, что он теперь лежит здесь.
В палате по утрам трудно дышалось, форточку держали гвозди, а свежий воздух, если открывалась дверь на улицу, не доходил. Когда начинали просыпаться больные, Хлебников брал полотенце и шел в умывальник, чтобы позже не стоять в тягостной очереди в уборную и к воде.
И все это время он чувствовал сухость во рту и желудке, и боль в желудке, и боль в правом боку и, умывшись, торопясь, разводил в банке сок, и, бросив в рот две таблетки аллохола, выпивал кисловатую смесь, как выпивает алкоголик первую рюмку с утра, и через несколько минут чувствовал малое облегчение. Потом лежал, откинувшись навзничь, ни о чем не думая, а по палате проходили туда и обратно, дежурная нянечка собирала плевательницы и утки, истопница прошла с полным ведром угля и совком в другой руке, а тут, открыв ногой дверь, с лотком появилась сестра — принесла лекарство.
В палате, кроме Хлебникова, лежало еще трое больных. По углам, по обе стороны от окна, — дед Дмитрий и дед Яня, а напротив них, возле глухой стены, — Хлебников и здоровенный детина, рябой, с длинным, редеющим со лба волосом.
Дед Дмитрий, если его не трепал кашель, смирно лежал на спине, положив большие руки поверх одеяла, белобородый, крупная голова в белом, с желтизной, волосе, — прямо патриарх. Был он, видимо, здоров смолоду, даже и теперь исхудалый костяк его заметно проступал под одеялом.
Дед Яня ростом невелик, но телом сытый, а проворен — не приведи бог. Все бегает из палаты в палату, только задники тапок шлепают. А потом придет и рассказывает, что где видел. Рассказывая, он влезает на кровать, спиной к печке, ноги калачиком, и говорит, разминая голыми деснами конфеты, а бумажки, аккуратно расправляя, складывает стопкой на колено. У деда Яни розовое, с едва наметившимися по углам рта морщинами лицо, лоб тоже гладок и затесан назад так, что кажется, будто лысина начинается от самых бровей. А по-над бровками теми, заметными едва, юлили неумные глазки. У деда Яни «крутило» ногу, и чудилось ему постоянно, будто «в усях шаши точат» — будто в ушах шашки точат.