Внутри избы скрипнула слышно дверь, но из сеней никто не вышел. Антонина выпрямилась, повернула голову к крылечку.
— Сударь, я пошла. Поздно уже, свеча догорает, старики не спят. Значит, так — спать будете в сарае, мама уже постелила вам. Спички там есть. Только осторожнее, пожалуйста. Все, спокойной ночи.
— Вы не придете ко мне, Антонина Сергеевна? — Чернецов смотрел на нее.
Антонина покачала головой, быстро пробежала к крыльцу, махнула со ступенек рукой, потянула за собой дверь, и Чернецов услышал звук опущенного в петлю кованого крючка.
Он посидел еще немного один, прислушиваясь до напряжения, стараясь уловить ночные звуки, но тихо было, только летучая мышь, кидаясь вверх-вниз, пролетела несколько раз над головой его. Стукнув дверцами, пошел он через пасеку к сараю, глядя на молчащие в ночи ульи, думая, как там спят сейчас пчелы и спят ли. Надобно проснуться пораньше, а то… искусают еще.
Открыв дощатую дверь сарая, Чернецов минуту всматривался, различая что где. Искать и зажигать спички не хотелось. Слева от двери стоял топчан, на нем постель, по стенам на гвоздях пучки сухих трав, рамки для ульев, в углу несколько старых ульев, поставленных один на другой. Под крышей сарая, на укрепленной жердочке, длинный ряд веников — свежих, частью прошлогодних.
Оставив дверь не прикрытой на ладонь, Чернецов разделся, повесил на гвоздь одежду, лег на скрипучий топчан, повернулся на спину и лежал так, с открытыми в темноту глазами. Голова была ясной, мысли глубоко уходили в прошлое, возвращаясь к сегодняшним дням, опять терялись в прожитом. Хорошо было лежать так, чувствуя опрятный запах прокаленных солнцем тесин крыши, веников, запах сухой травы, вощин от рамок и ульев. На их усадьбе, на выходе в огород, так же стоял сарай, на крыше постоянно лежало сено, в сенокос старое сено заменялось свежим, и сколько ночей провел на сеновале Чернецов, приезжая к старикам погостить. А теперь — ни сарая, ни деревни, ни стариков. Но все равно хорошо, что он приехал сюда, славно прошел день, еще один впереди, погода отличная, обратно он выберется по наезженной дороге, и какие все-таки гостеприимные люди Ивашовы. И Антонина здесь.
Чернецов ждал, не послышатся ли шаги, но шагов не было слышно. Он представлял, как лежит Антонина в горнице с детьми и матерью, а старик в передней — попробуй выйди. Ждал, понимая, что она ни за что не придет. Чернецов стал вспоминать, когда впервые в жизни своей увидел Антонину, и не мог вспомнить. Будто всегда знал ее, с рождения самого, играл на улице, ходил в школу, рос. И не уезжали они никуда из деревни своей, и он не уезжал, Чернецов, и она не уезжала, Антонина, Антонина Сергеевна…
Они вообще-то не были жирновскими жителями, Ивашовы. Жили до этого в Юрковке, самой крайней в верховье Шегарки деревне, такой же небольшой, дворов в пятьдесят, а то чуть побольше.
В Жирновку переехали лет двадцать тому, а на этом вот месте жили сначала Новоселовы, потом тракторист Федот Токарев — ему предложили работать на бульдозере на центральной усадьбе совхоза, он перебрался туда, в Пономаревку, а в избу Токарева тут же и вселились Ивашовы. Кажется, поздней осенью переехали они.
Родители Чернецова до переезда их знакомы были хорошо с Ивашовыми, Чернецов и сам знал, что есть такие в Юрковке, и один раз даже был у них по какому-то случаю — кажется, посылку брал, чтобы отвезти на почту, отправить, и Федоровна угощала его тогда, но из детей он никого не помнил — малы они еще были в ту пору. Осталось в памяти, что на печи сидели, играя, ребятишки, приветливость хозяйки запомнилась, усадьба на бугре за ручьем.
Знакомство родителей переросло в дружбу и продолжалось долго, до осени семьдесят пятого, пока Чернецовы не уехали из Жирновки вослед за другими, а через малое время уехали и другие. Детей у них было четверо — три дочери, одна за другой, и сын, последний самый. Семья была работящая, что родители, что дети, дружная, радушная и веселая, и приятно было знать, что люди эти живут рядом, и не просто соседствуют, но и по-доброму относятся к твоему дому. Матери тропинку пробили по бережку от усадьбы к усадьбе, навещали друг друга, собирались по праздникам.
После армии, отработав на заводе пять лет, перед университетом, Чернецов целое лето жил у родителей, вот тогда-то он и отметил для себя Тоньку Ивашову, среднюю из сестер — она уже перешла на третий курс и приехала на каникулы. Девки Ивашовы все пошли в мать и лицом, и характером, и фигурой — роста выше среднего, гибкие, худощавые или сухощавые, как говорили по деревням. А вот сын, пожалуй, в отца. Старшая из сестер была серьезной и малоразговорчивой, младшая — излишне воображулистой, оттого, может, что была чуть-чуть посимпатичнее сестер, а Антонина отличалась живостью ума, общительностью и некоторой непосредственностью в разговоре. Чувствовалась техническая начитанность ее, точность суждений. Нравом она была много веселее сестер…