— Рано вышли, — сказал Шурка, вспоминая, видимо, теплую печь. — Надо бы подождать. Спят еще. А если проснулись, пока это печи растопят. Лучше, Алешка, вернуться домой да и подождать немного. Давай вернемся, а?
— Раньше интересней, Шурка, — сказал я. — Сейчас рассвет. Давай начнем с крайнего двора. Смотри, у кого свет в окнах, дым идет из трубы, там встали уже, блины печь собираются. Можно смело входить. Замерз? Попрыгай, разогреешься. Не шибко-то и холодно. Это кажется так, что холодно…
Мы вышли за деревню, по направлению к сушилке, где ловили снегирей. Развернулись около двора Алехи Бурафеина. Взглянули на крышу, дым над трубой не поднимался. Потоптались, пошли обратно в деревню. Обычно бабы по деревням встают рано, чтобы затемно протопить печь, отстряпаться, а рассветет чуток — выйти во двор, скотину управить, за водой на речку спуститься — не станешь ведь в темноте прорубь прорубать, прочищать. Но некоторые в праздники спят подолгу, в восемь часов встают, в девятом. Поднимет голову, глянет в окно, а оно заледенелое, темнота, и опять уронит голову на подушку. Успею, думает, встану, все сделаю и в избе, и на дворе. В праздники только и выспаться в полную волю. Еще посплю часок…
Когда славишь — это знали все ребятишки, — момент нужно выбрать особый, чтоб не рано и не поздно, а в те самые минуты, в которые баба стряпается вовсю. Рано зайдешь, хозяйка еще и к квашне не подступала, подать нечего, денег пожалеет, даст что-нибудь, чтоб отвязаться. Семечек подсолнуха, бывает, в карман твой сыпнет, и только. А у тебя дома семечек полнехонький мешок на печи. Поздно пришел — тоже плохо, щедрости уже нет той у хозяйки, опередили тебя, оказывается. Даст в руки по одной постряпушке, и будь здоров. Не зевай, не пускай в свой край чужих, не спи. Кто рано встал, тому каждый дает, а ты поздно, вот и получай, что осталось. Не жалей, в следующий раз первым при бежишь к нам…
— Надо принюхиваться, — сказал Шурка, — иначе мы не угадаем. Посмотреть, где дым из трубы идет, зайти под ветер запахи всегда слышны. Угадаем, кто что печет. Если блины, то их за версту почувствуешь. Плохо, что ветра нет, мороз. И на морозе слышно. Нюхай, Алешка. А то у меня нос заложило, ничего не определить. Нюхай старательнее. Ничего не чувствуешь?
Мы прошли до самой лавки, старательно втягивая носами морозный воздух, но запахов никаких не поймали. Я подобрал по дороге обломок крепкой палки, обороняться от собак. Печи топились уже почти во всех избах, дым ровно поднимался над крышами. Мы потоптались возле лавки, не решаясь зайти в ближайшую избу, и молча свернули по переулку в сторону конюшни. Оба ежились, прижимая руки к бокам, прыгая, чтоб согреться. Мне хотелось домой, но я помалкивал, стыдно было сознаться об этом Шурке сам же я и вытащил его на мороз. Спали бы сейчас на теплой печи.
— Давай к Ердаковым попробуем, — предложил я Шурке, — у них свет в окнах, видишь, и дым над трубой. Они добрые оба, что сам Ердак, что Ердачиха. И живут хорошо, помногу дадут. Прославим, обогреемся, а после на обратном пути в каждую избу заходить станем. Давай послушаем. — Мы приостановились. — Вот видишь, шагов не слышно и голосов, никто в наш край не забрел. Двое нас, мешать не будут. Что подадут, все нам. Денег — ножички купим…
— Ты молитву не забыл? — спросил Шурка, мы уже подходили к дому Ердаковых.
Потянули оба носами, но блинного запаха, что обычно слышен издали, не почуяли. Но не поворачивать же назад — вот он дом, ворота тесовые…
— Не забыл, — сказал я. — Давай, Шурка, ты станешь петь, а я подпевать. Знаешь ведь, что у меня голос плохой. Меня даже в школьный хор ставят редко. А один я и совсем не могу. Ты согласен так, Шурка, или нет?
Мы вошли в ограду, побили нога об ногу, отряхивая снег. К сеням избы Ердаковых примыкал вплотную глухой соломенный двор. Держась рядом, страшась, как бы оттуда из темноты не выскочила на нас собака, ощупью почти прошли двор, поднялись на крыльцо, шагнули в сени и долго шарились там, отыскивая скобу избяной двери. Отыскали, забыв постучать, как учили нас, потянули за скобу и, напуская холоду, очутились в избе Ердаковых, небольшой избе, всего об одну комнату с двумя окнами на улицу.
Сняв шапки, мы поздоровались и некоторое время стояли возле порога, не зная, с чего начинать. В избе горела лампа, хозяин лежал на кровати, что располагалась по правую сторону от двери, ребятишки лежали на печи, слева от двери, хозяйка раскатывала на столе тесто для пирогов. По лицам хозяев было видно, что они только что разговаривали, и не просто разговаривали, а ссорились. Хозяин курил табак, свесив к полу руку с самокруткой, хозяйка, опустив над столом голову, стояла к нему боком. Руки ее двигались, отщипывая кусочки теста. На широком подоконнике заметил я глубокую чашку с творогом. Ребятишек у Ердаковых было трое, все они поместились на печи. Никто не выглянул из-за занавески, спали.