Пока хозяин возился в сенях, жена и теща решили затопить большую печь. Напрасно жена открывала на полную длину задвижку трубы, тяги не было, дым широкой волной выходил из печи в избу. Клюцев по лестнице поднялся на крышу двора, увидел следы и крикнул вниз, что труба заткнута. Он вынул штаны, швырнул их в ограду, торопливо слез и, припадая на хромую ногу, донельзя разгневанный, направился к Гудиловым. А у тех изба изнутри заперта. Клюцев ну стучать в дверь, в раму. Зевая, в наброшенной материной фуфайке, вышел старший брат Сашки, выслушал несвязный крик соседа и сказал, что матери дома нет, гостит у сестры, а Сашка вчера сидел весь вечер дома, потому что простудился и кашляет. А трубу скорее всего заткнули ребятишки с другого края деревни, так делают всегда — в своем конце не озорничают, Павел Тарасыч и сам знает об этом.
Клюцев, конечно, не поверил, но ушел. А Сашка несколько дней старался не попадаться ему на глаза и всегда громко кашлял, выходя на улицу, чтоб соседям было слышно. Клюцев в конторе рассказал мужикам, как закрыли их, все и разошлось по деревне. А Панкины и не подумали на ребятишек, что они смогли спустить на речку тяжелый воз с дровами. Решили, что это взрослые ребята, женихи. Те вытворяли еще почище нас. Санька Панкин взял на ферме быка, запряг в сани, по пологому берегу вытянул воз на дорогу и кружным путем снова привез в свою ограду. Дрова он сразу сбросил, сани развернул и поставил за двор. Через несколько лет мы рассказали ему обо всем, Санька засмеялся, сознавшись, что всегда думал на нас…
Зато тетка Минчукова ругалась что есть духу, и крик ее далеко был слышен по деревне. Пошла она утром на речку за водой, а прорубь скрыта. Разбросала баба снег, обнаружила прорубь и давай выдалбливать-выбрасывать оттуда лед, а его порядочно вошло, лунка глубокая, вода далеко. Тетка ругалась на чем свет стоит, потом, прочистив прорубь, она успокоилась и сказала соседкам, приходившим по воду, что, слава богу, хоть лопату и лом не сперли, а то бы мужик задал взбучку. Он во двор заставляет прятать, да ей неохота всякий раз таскать, она — в баню, поближе к речке.
Это в нашем конце деревни, а в другом — свои проделки, там тоже крик, ругань и угрозы. Но крик и ругань — в первые минуты, скоро все забывалось и прощалось. Родители наши, когда молодыми были, не так еще дурачились. Сами же и рассказывали, вспоминая со смехом о молодых годах своих.
Так мы встречали старый Новый год. Утром ходили по дворам с поздравлениями, в ночь — баловство, а на другое утро интересно нам было послушать, что говорят по деревне, кого подозревают. Обычно подозрения падали не на тех, кто напроказничал. Виновные же помалкивали, таясь.
Парни взрослые, кто в женихах уже похаживал, тоже забавлялись проделками в новогоднюю ночь. Возьмут ворота снимут, поставят в снег среди огорода, или сани на крышу двора забросят, или найдут лопаты и снегом крыльцо забросают, аж под верхний косяк. Но любимое их озорство было вот какое. Приедет кто-нибудь из соседних деревень в нашу к родственникам, кумовьям или хорошим знакомым в гости. Коня, не отпрягая, поставят в ограде к сену, тулуп ему на спину развернут, чтоб не продрог конь, сам в избу, за стол и — за угощением, за разговорами — сидит полдня, забыв обо всем, — праздник. А ребята высмотрят, что в ограде никого нет, — и к саням.
Надрежут ножом завертки — веревочные петли, которыми оглобли крепятся к саням, — так чтобы они не сразу порвались, надрежут — и за забор, за сарай, убегая поскорее, чтоб никто не заметил случайно, не окликнул.
Вот выйдет гость из избы, наденет едва тулуп, завалится в сани на сено, хозяин коня ему выведет за ограду, вожжи подаст. Понужнет ездок коня, направит по дороге за деревню — и задремлет тут же, уронив тяжелую голову. А завертки с каждым шагом лошади слабеют и где-то на полпути или в начале самом — оборвутся. Хорошо, если ездок намотал вожжи на руку, а нет — конь, в оглоблях, сбруе полной, побежит домой, ездок же так и останется в санях, пока не придет в себя. Ругаясь, в тяжелом тулупе, пойдет он в свою деревню, куда лошадь уже прибежала на конюшню, поймает ее, найдет новые завертки — и обратно, под смех на улице. Злой мужик, бранится на всех подряд, а что делать, сам во всем виноват. Не угощайся так крепко, за конем досматривай, вышел — упряжь проверь. Сознаются ему позже, кто подшутил над ним, а у него уже и обида забылась. Сам, вспомнит, молодым был, еще и похлестче вытворял. «Вот однажды… было. Рассказывать — заслушаетесь. Пригласила, значит, кума меня однажды баню подправить…»