Ничего! Вспомню детство — заберусь. Как говаривали раньше: любишь кататься, люби и саночки возить.
И-и-и-эх!
Понеслась я с горы! Первые две-три секунды прекрасно видела смеющегося Эдика, но примерно на середине спуска заметила клубы чёрного тумана, выползающего из обрыва и прожорливо глотавшего метр за метром заснеженное плато, склон, по которому я неслась, сосенки… Вот уже и Эдика не видно, его скрыла от меня тёмная пелена. Хотелось затормозить, упасть… Увы, я ничего не успела сделать — въехала на полной скорости в густую душную массу.
— Ге-е-еля-а-а-а! — Будто из глубокого колодца донёсся любимый тенор.
— Э-э-э… — Попыталась крикнуть я, но горло перехватило, грудь стиснуло, колени подогнулись, земля ушла из-под ног.
Последнее, что я почувствовала: удар в бок и то, как зарылась лицом в холодный снег.
***
Меня окружала непроглядная сизая мгла. Я не чувствовала боли, не ощущала даже биения собственного сердца, будто меня выдернули из тела и поместили в заполненный дымом пузырь. Мысли — единственное, что ещё оставалось из привычного — вяло текли, то накатив, то отхлынув, словно волны спокойного моря на мокрую гальку. Обманчивое спокойствие и неизменность пространства тревожили. Хотелось пошевелиться, застонать, позвать на помощь, но даже эти естественные желания постепенно притуплялись, уступая место апатии. Горечь от дыма или тумана, которого я наглоталась во время спуска, раздражала всё меньше. Бесчувственность и подсознательное понимание, что изменить ничего невозможно, лишали меня надежды на возвращение к прежнему состоянию тела и души. Если в первые мгновения верилось, что Тихоновский разыщет меня в густом тумане и спасёт, то спустя минуту-другую я перестала на это рассчитывать.
Мне стало всё безразлично.
Плавая или паря, или как ещё можно назвать состояние невесомости, в котором пребывала, я лениво переводила взгляд из стороны в сторону и видела лишь клубящуюся тьму. Она постепенно успокаивалась, превращаясь в ровную бессмысленную пелену, закрывшую от меня мир живых людей.
Я была готова смириться. Безумно жаль терять счастье, подаренное мне судьбою, но не я первая и не я последняя ушла в иной мир в самый яркий момент молодости, любви, жизни. Однако, струн моей души, уже переставших звенеть неожиданно коснулась чья-то благая рука. Я напрягла слух. Голоса! Один знакомый, я слышала его не так давно. Второй — мягкий, певучий, с непривычным выговором. Женщины беседовали обо мне, называя полным именем.
Стало любопытно. Я завертелась в чернильной тьме, ища источник, и вскоре заметила яркую искру. От далёкого мерцающего пятнышка света прямиком ко мне тянулся бледный луч, отдалённо напоминавший тоннель, как его описывают пережившие клиническую смерть люди. Мне нужно туда! Срочно плыть, или лететь, или ползти — я не имела представления о том, как можно передвигаться, не имея мышц, конечностей, тела...
К моей большой радости, желания оказалось достаточно, искра начала приближаться, увеличиваться и вскоре превратилась в горошину, а затем и в кружок размером в шарик для пинг-понга. Я приникла к нему, всматриваясь в яркую, залитую нетварным светом картинку.
Мне открылся чудесный сад с деревьями, усыпанными листьями, лиловыми цветами, оранжевыми, спелыми на вид, плодами. Разве такое возможно, чтобы дерево одновременно и цвело, и плодоносило? Точно не в нашей полосе. Светло-зелёную шелковистую траву едва заметно шевелил ароматный ветерок, в тени ветвей звучали красивые трели невидимых птиц. Мною овладело щемящее желание попасть туда, в этот дивный, лишённый боли и горестей уголок! Увы, окошко, словно прогретое на заиндевевшем стекле, не позволяло проникнуть туда.
Оставалось только прислушиваться к разговору. Изловчившись, я смогла посмотреть в сторону и увидела сидящих за покрытым кружевной белой скатертью столом женщин. Спиной ко мне расположилась уже не прозрачная, как в прошлый раз, а теперь вполне плотная сестра бабушки Клаши Ефросинья. Напротив неё сидела красивая женщина — чернобровая с яркими синими глазами, густой тёмно-русой косой, закрученной вокруг головы. Оны была одета в крестьянский сарафан и вышитую крестиком рубаху с прямыми поликами. Это она говорила, непривычно растягивая слова, словно пела в ритме неслышной другим музыке.
— Загубила ты внученьку, Фрося, обрекла невинного ангелочка на мучения. И дело тебе порученное...
— Ангелина справится, — качнула головой Ефросинья.