— Ох, и вмазал бы я тебе! Жаль, хозяин запретил.
Он схватил меня за предплечья и так дёрнул, поднимая, что едва руки из суставов не выскочили. Поволок в смежную коморку. Я еле-еле успевала ноги переставлять. Толкнув в комнату, обозлённый громила, запер дверь и крикнул:
— Жди, принесу жрачку, а то сдохнешь ещё раньше времени.
Моя жизнь в этих жутких руках. Это я осознала настолько чётко, что непрошенные слёзы брызнули фонтаном.
На обед мне подали холодную, слипшуюся в комок перловую кашу с тоненькими ниточками тушёнки. На её фоне чёрствая горбушка ржаного хлеба воспринималась как вкуснейшее пирожное. Я слопала всё дочиста. Неизвестно, покормят ли ещё, а мне нужны силы, чтобы сбежать. Почему я была уверена, что сумею вырваться? Так надо хоть на что-то надеяться, а то и с ума сойти можно.
Доев, я улеглась и притворилась спящей. Не хотела видеть жуткого надсмотрщика. Он зашёл за посудой, хрюкнул и сказал кому-то:
— Слышь, Приквел? Опять дрыхнет. Видно, Эдик девке глаз сомкнуть не давал.
Замок щёлкнул, мужики за стеной стали негромко разговаривать. Я подкралась к двери, чтобы послушать.
— Чёт я не пойму, Дылда, — тихим, можно сказать, робким голосом спрашивал третий бандит, — как же это ты не сумел заставить девицу подписать бумаги.
— Хозяин говорит, она по доброй воле должна. Иначе никак.
— Но ведь юридически...
— Мало юридически. Нужно ещё мистически. Не отыщем Потаённые Врата, если силой заберём домишко. Прав на это не будет.
Врата... Врата... Получается, это не воспалённое воображение узницы разыгралось. Память не обманывала: Ефросинья поручила мне охранять ворота в жуткий мир. Она же и объяснила, что я никому не должна ни дарить, ни продавать участок в Баяках.
Лицом к лицу встретив тех, кто так сильно заморочился, чтобы заполучить эти самые врата, я чётко осознала: цели у них самые гадкие, самые коварные, самые страшные.
— Ангелина, — послышался позади меня нежный женский голос.
Я почувствовала шевеление за спиной, резко обернулась и увидела две прозрачных фигуры. Ефросинья и Олига-вещая выглядели точно так же, как в моём сне.
— Вы здесь? — выдохнула я и закусила губу, понимая, что призраки не сумеют вытащить меня из заточения.
— Насилу нашли, — сухо сообщила чернобровая красавица в старинных одеждах. — Знатно тебя спрятали демоны.
— Что мне делать?
— Держись, внученька, — ласково сказала Ефросинья. — Серенький бежит сюда.
Я заплакала — не от радости, не от мелькнувшей на краю сознания надежды — от жалости к себе, к Эдику, к людям, жизнь и покой которых теперь зависели от меня.
— Говорила тебе, — Олига сердито посмотрела на Ефросинью. — Не сдюжит.
— Серый скоро будет здесь, — настаивала та. — Сдюжит.
Загромыхали тяжёлые шаги, заскрежетал ключ в замке, дверь начала открываться. Призраки моментально растаяли.
— Ну, Куколка? — стоя в проёме, желтоглазый продемонстрировал мне свежие документы. — Подписываешь, или как? Тут с запасом: черкать не перечеркать.
Я успела отойти в центр комнаты и теперь стояла, скрестив на груди руки. Покачала головой, твёрдо глядя в полыхающие огнём глаза «охотника»:
— Я ничего подписывать не буду.
Главарь усмехнулся и бросил в сторону:
— Приквел! Принеси сюда «ведро дачника» и графин с водой. Что бы ни говорила, не выпускай. Мы с Дылдой мигнём в ущелье, притащим сюда её ненаглядного Эдичку. Посмотрим, как запоёт, когда ухажёру пальцы отрезать начнём. — Он зло усмехнулся, заметив, как я побледнела, и для большего эффекта сообщил подробности: — После указательного подпишет, или все даст оттяпать? Не думай, Куколка, мы не из робких. Всё отрежем у парня и к тебе сюда его бросим кровью истекать. А? Не передумала?
Глазам стало больно, так широко они открылись. Я бесконтрольно прикусила губу, ощутила во рту вкус крови. Ноги затряслись, ослабли, я повалилась на пол.
Глава 11
Эд Тихоновский
Холод. Жуткая нестерпимая стылость, добравшаяся до самого сердца. Тело напоминало ледяную скульптуру, неспособную ни шевелиться, ни даже думать. Очнуться заставил горячий, показавшийся жаром печи, дующий в лицо воздух. Эдик с усилием разлепил заиндевевшие ресницы, приоткрыл глаза. По скулам скатились тёплые капли растопленного снега. Губы слиплись, говорить не получалось, парень смог только замычать — так тихо, что сам едва услышал.
Сфокусировав взгляд на большом сером пятне, Тихоновский смог распознать огромную волчью морду. Необычайно умные глаза смотрели на лежащего в сугробе человека изучающе.
Сожрёт? Или дождётся своих, чтобы потрапезничать в компании?