Только несколько слов. Когда он выпустил… я сейчас не помню, я не готовился специально – в 59-м, по-моему, году подборку в «Юности», где было два стихотворения, мгновенно ставшие программными, известными, знаменитыми. Одно из них: «Ходил он в брючках узеньких, читал Хемингуэя – вкусы, брат, нерусские, – внушал отец, мрачнея». «Нигилист». А второе из них – я сейчас читал эти вещи, как многие стихи, слегка изменяя, так, как мне больше нравилось, прошу понять правильно. Все сохраняется: «Постель была расстелена и ты была растеряна, и спрашивала шепотом: “А что потом? А что потом?”» Вот эти два стихотворения, особенно с постелью, они вызывали шум и грохот, потому что никто ничего подобного близко никак не писал.
Регулярными были споры, что вот Евтушенко, он более громкий, в нем что-то от Маяковского, а вот Вознесенский, он больше мастер формы, у него выше поэзия. А была еще точка зрения такая, эстетская, потому что тусовка, она всегда была ориентирована на Серебряный век: это был протест, в этом была внутренняя свобода и внутренняя оппозиция, и внутренняя эмиграция, и там всегда был Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, безусловно. И жила точка зрения, что, конечно, Евтух, он НРЗБ, но это первая ступень, скажем, к Пастернаку и тому подобное.
Никого не надо осуждать. Каждый понимает, как может. Спасибо каждому, кто что-то понял и что-то воспринял. Евтушенко писал очень много, и Евтушенко был очень ярок. Он был честолюбив, он был тщеславен. Он сам себе очень нравился, он не был лишен нарциссизма. Какой великий художник был лишен нарциссизма? Бросьте вы! Если кто-то вроде Кафки был, то это, знаете, исключение. Он всегда необыкновенно ярко одевался, он много думал о себе…
Знаете, масса людей одеваются как ослы или попугаи и думают о себе гораздо больше, чем они того заслуживают. Совсем не этим остается в литературе, в поэзии и истории Евтушенко, а он, безусловно, остается, потому что это великая эпоха: 1956–1968. Она от имени и фигуры Евтушенко совершенно неотделима. 56 – это доклад Хрущева о культе личности на ХХ Съезде. Это мы сейчас знаем, что Никита был кровавый палач, что он просил у Сталина превышение квот за расстрелы; что он был рьяный слуга, что он был коварен… Тогда мы этого не знали. Вот те, кто не сидел, те, кому родители не говорили – а родители не говорили – полагали, что да, Никита, этот лысый колобок, этот «кукурузник», этот то-сё… Но ХХ Съезд – это была веха.
А потом – первый спутник, а потом первый космонавт, а потом то-сё, а теперь сняли Хрущева и теперь будет свобода! Брежнев, Косыгин, Подгорный… Никогда власть больше не будет в одних руках! А потом все хорошо… Ну, правда, Даниэль и Синявский – ну да. Ну там, правда, Бродского выслали… Ах, Бродский! Но, в общем, все было хорошо.
А потом был 1968 год, и началось все плохо. И был взят курс на закручивание гаек, на борьбу с анекдотами, прежде всего «армянским радио»; на усиление идеологической борьбы. Но тогда Евтушенко писал стихи, может быть, не лучшие, но настроение свое «Танки идут по Праге, танки идут по правде…». После 68-го все кончилось, после 68-го стали все уезжать, вы, понимаете.
Остался Гладилин, которого стали гнобить. Анатолий Тихонович Гладилин был родоначальником новой прозы. Но потом, уже в 80-м, если не ошибаюсь, лишил гражданства – поехал он читать лекции – Аксенова. И долго к тому шло. Кузнецов остался в Англии еще в 69-м году, если не ошибаюсь, когда поехал туда под предлогом собирать в Лондоне материалы для романа о Ленине. Все оно стало кончаться, кончаться…
Задают вопрос также очень многие: «Почему Евтушенко с 91-го года жил в Америке?» Как-то вот получается, когда наступила новая эпоха и всем вернули гражданство – вот Аксенов Василий Павлович приехал, вот домик у него был в Нормандии хороший и вполне скромный. И проводил он там больше половины времени. Вот, если не ошибаюсь – могу ошибиться, извините тогда – с 76-го, по-моему, Гладилин Анатолий живет в Париже. Приезжает иногда, а вообще, переезжать обратно не получается. И так оно получается весьма много с кем, понимаете, какая страшная вещь. Надо иногда отдавать себе отчет в страшных вещах. Россия является научной и культурной периферией большого цивилизованного мира – вот ведь в чем дело.