– Это и есть совет?
– Можно считать и так. Хотя нет. Это так, мой личный совет. А теперь, собственно, ради чего я к тебе пришел.
– Обыск?
– Не остри. В твоем положении должно быть не до шуток. Ты перешел дорогу серьезным людям, и пока – заметь, пока! – тебя просят прекратить заниматься самоуничтожением.
– Чем? – спросил Дима.
Но Петр Станиславович продолжил, будто и не расслышал вопроса:
– Ты роешься в чужом грязном белье, мой мальчик. В очень грязном. Оно смердит. – Петр скривился, будто и правда вдохнул неприятный запах. – Я боюсь за тебя, мой мальчик. Это очень серьезные люди. – Стасыч пристально смотрел на Сысоева.
– Да понял я, понял. – Дима не выдержал пристального взгляда и отвернулся.
– Нет! – резко сказал Петр. – Ты не понял! Ты рыщешь, что-то вынюхиваешь. Тебе же сказали: она убила себя сама. Сама, понимаешь? Умерла так умерла. Не надо ворошить кости.
– Какие кости? Я не…
– Заткнись! – Участковый ударил кулаком по столу, бутылка опрокинулась, и пиво потекло к краю. Дима как завороженный смотрел на ручеек. – Ты вчера пил с Аверченко и Сахно.
Сысоев не понимал его, но где-то на задворках сознания он ухватился за два невзрачных образа. Анатолий и Александр. Кто из них Аверченко, а кто Сахно? Да ему, если начистоту, было наплевать.
– Аверченко пропал, – как-то обыденно произнес Петр. – Может, в город подался, а может…
– Что? – не выдержал Дима. – Что «может»?
– Ты, кстати, куда пошел после посиделок?
– В бильярдную, куда же еще?
– В бильярдную? – Петр Станиславович округлил глаза. – Юморист, да?
– Ну а куда я еще мог пойти? – вопросом на вопрос ответил Дима. – Конечно, сюда.
– Охотно в это верю. Ты, значится, домой, Сахно там проспал до утра, а Аверченко сгинул? Получается так?
– Вы полиция, вы и разбирайтесь.
– Разберемся, будь спокоен. Ну ладно. – Петр встал. – Мне пора. Надеюсь, наша беседа пойдет тебе на пользу. – Он подошел к двери, а Дима продолжил сидеть. Он даже не посмотрел в сторону гостя. – Ну, все, будь здоров. Береги себя, пока это еще возможно.
Дима все понял. Руки тряслись. Мысли перемешались. Он допил бутылку пива и достал еще одну. Открыл и начал жадно хлебать. Выпил половину и только тогда оторвался от бутылки. Он все понял. Только что ему угрожал представитель власти, а точнее, серьезных людей. Подобное происходит, только когда кто-то в чем-то виноват, а от ответственности ушел. Только тогда.
– Но не сейчас. Дело отправлено на доследование, – произнес Дима и допил пиво.
Сто из ста – здесь произошло убийство. И еще одна немаловажная деталь: либо Стасыч третья обезьянка, либо он прикрывает ее. Но в любом случае он в курсе событий. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не скажу. К тому же еще пропажа этого балбеса в спортивном костюме. Может, он сболтнул чего лишнего вчера? Вот его и убрали как ненужного свидетеля. Дима попытался вспомнить, о чем говорил Сашка, но так и не смог. И не только потому, что он много выпил. Просто Саша действительно ничего не говорил. Ничего такого, чего Дима не знал, Аверченко не сказал. Может, и вправду в город подался? Да и черт с ним! Еще из-за него голову ломать. Дима встал и пошел к сараю. У него было чем занять голову в ближайшую пару-тройку недель.
Роман шел своим чередом и писался так легко, будто он не создал этих героев, а они были реальны. И сейчас стояли за его спиной и нашептывали ему текст. Он даже действительно начал различать слова. Но как только он переставал стучать по клавишам, шепот затихал и наступала мертвая тишина. Мертвая. В эти доли секунд он успевал подумать о чем-то плохом, тревожном, и только когда пальцы снова касались клавиатуры, он приходил в себя, отвлекался от Вер и трех обезьян, серьезных людей и призраков, насильников и убийц. Он создавал мир, полный боли, утрат и скорби, то есть ничем не отличимый от того, что за деревянной стеной. Нет, все-таки одно отличие было. Свой роман он закончит точно так, как и хотел. И никакие силы этому не помешают. А вот про жизнь (особенно теперешнюю) Дима подобного сказать не мог.
Он поставил точку и сохранил файл. Здесь, в подвальном кабинете, он завершал работу без особого сожаления, порционно. Сегодняшняя порция готова, остальное завтра. И как ни странно, это его не обременяло. Другое дело дома. Он писал – думал о романе, читал – думал, ел – думал, мочился – думал, даже когда засыпал, и то думал. Он жил романом от названия до выхода в печать. Здесь и сейчас у Димы был несколько иной настрой. Когда он работал над романом, он погружался в него, а когда отдыхал (а отдыхал ли?), его голову не покидали события последних дней. Вера (мертвая или живая, ему было все равно) захватила его разум. Особенно его забавляло «шевеление» серьезных людей. Забавляло и пугало. Они зашевелились, словно ужи на сковородке. Только Диме почему-то казалось, что сейчас на разогретой сковороде не безобидный уж, а клубок ядовитых гадюк. И они никого не пожалеют. Никого.