– Не делай зла! Не делай, мать твою, зла!
Он бил о скамью до тех пор, пока рана снова не открылась и кровь не забрызгала рукав рубахи.
– Никогда не делай зла, – тихо, почти шепотом сказал Дима и прижал к груди трясущуюся окровавленную руку. – Никогда. Слышишь, мерзкая тварь! – закричал Сысоев, снова ударил рукой о скамейку и взвыл.
Он убьет его. Нет, не убьет, а просто даст понять, каково это быть униженным. Но сначала он хотел поговорить. Он очень хотел услышать, почему, зачем он это сделал. Как можно убить ни в чем неповинных людей и жить спокойно дальше, будто ничего не произошло? Тварь! Злость распирала его, но бить по скамье он больше не стал. Он держал руку, словно младенца, у груди.
Устал. Мысли путались. Вообще, в последнее время он чувствовал себя, будто выпил. Туман в голове, гримасы и жесты пьющего человека. Просветление приходило, только когда он садился за роман.
Дима встал и собирался пойти, набросать пару страниц перед сном. Но, вспомнив о руке, передумал. Надо вымыть рану и забинтовать. Да и поспать не помешало бы. Что-то в последнее время у него с этим тоже проблема. Днем он чувствовал себя пьяным, ночью нервозно, будто после недельного запоя, а утром с легкого похмелья – когда вроде еще не протрезвел и хочется напиться вновь. Нервы. Нервы и давление.
На крыльце он остановился и посмотрел на дверь пристройки. Что-то было. Какая-то мелочь. Человеку свойственно не обращать внимания на мелочи. И хоть они не несут решающей цели, мелочи решают все. Он подошел к двери, из которой выскакивала красивая, в вызывающем наряде Вера. Призрак это был или галлюцинация, нарисованная мозгом во хмеле, но девушка ему очень нравилась. Она вполне могла стать ему женой. Стоп! У тебя есть жена. Пусть она шлюха и сбежала с пастухом верблюдов, но ты до сих пор женат на ней. Как бы тебе этого ни хотелось, но, чтобы жениться на красивой девушке, нужно иметь свободное место для печати в паспорте. А оно появится только под пометкой о разводе. Вот так-то. По-другому никак.
Дима развернулся и вошел к себе. Включил свет. По привычке правой рукой. Испачкал выключатель и стену вокруг в крови. Прошел к умывальнику и вымыл руку. Снял окровавленную рубаху и бросил под раковину. Из чистой одежды остались футболка и спортивные брюки. Он оторвал кусок от окровавленной рубахи и хотел замотать руку, но решил осмотреть рану еще раз. Неровные распухшие края не давали полного представления о владельце зубов, но укус казался неестественно большим для мелкого грызуна. Но кто мог там поместиться? Не собака же? И уж не человек тем более.
Он забинтовал руку и лег на диван. Сил на то, чтобы встать и выключить свет, у него не было. Дима заснул с одним-единственным вопросом: есть ли у младенцев зубы?
Подвал изменился до неузнаваемости. Когда и кто смог сотворить такое с ним, Дима даже не догадывался. Да ему, если честно, было наплевать. Это был всего лишь кабинет, в котором он мог себе позволить творить.
Он прошел к столу. Теперь он не имел ничего общего с тем, старомодным. Это был большой полированный стол руководителя фирмы, ну, или главного редактора небольшого столичного издательства. Но этот стол не был Куликова. У Андрея на столе всегда был творческий беспорядок. А здесь все лежало на месте. Страничка к страничке, ничего лишнего. Дима взял самую верхнюю картонку, похожую на фотографию, встал и пошел к дивану, больше похожему на кушетку в кабинете врача. Когда он сел на нее и поднял глаза, в подвале вновь все изменилось. Он действительно сидел на кушетке, а напротив, у стола, сидел Андрей. И только когда друг повернулся к Диме, он увидел, что за столом сидит мужчина лет пятидесяти в белом халате.
– Вы родственник? – спросил врач.
– Да. Можно и так сказать, – ответил Андрей.
– Послушайте, отвечайте прямо. Да или нет? А как можно сказать, я, пожалуй, решу сам. Договорились?
– Да. Я его друг. Дело в том, что, кроме меня, у него никого не осталось.
– Родители?
– Я же говорю, никого.
– А в машине?
– Это его жена.
– М-м-м… – протянул врач. – Вы же понимаете, что после экспертизы…
– Я понимаю, но и вы поймите… – Куликов положил на стол конверт. Он разговаривал нежно, будто боялся спугнуть неразговорчивого ребенка.