Никаких дневников, никаких писем. Никакого подросткового хлама. Словно после двенадцати лет она перестала существовать.
Вехтер сложил все обратно в картонную коробку, куклу поместил сверху, потом накрыл ее крышкой. Ее крошечная ручка торчала наружу. В порыве отвращения он запихнул ее поглубже.
– Мне придется забрать ящик с собой, – произнес он, хотя подозревал, что это станет бесполезной трудотерапией.
– Валяйте.
– Почему вы его сохранили? Вы ведь должны были от всего этого избавиться, я прав? Вы могли бы это отдать церковной общине. Это было бы практично, да?
– Мне казалось, что она когда-нибудь захочет получить эти вещи обратно.
– С чего бы ей менять свое мнение?
Она промолчала.
– А встреча с Паульссеном? Вы ведь знали о ней.
– Вы и сами все знаете.
Нет. Они знали не все. Постепенно начал проступать рисунок этой мозаики. Пусть в ней все еще зияли огромные дыры, но они уже могли распознать основной мотив.
– Что случилось, когда ей было двенадцать лет?
Джудит присела на один из ящиков и вытянула ногу.
– У Паульссена было ателье на самом верхнем этаже дома, где жили ее родители. Она восхищалась им: он был художник, симпатичный. После школы она больше всего любила сидеть у него, наблюдать, как он рисует.
– И она в него влюбилась.
– Двенадцатилетние девочки не влюбляются. Она была без ума от него, а он не придумал ничего лучше, чем наброситься на нее.
Картина с розой в ее комнате. Почему она ее повесила, чтобы каждый день видеть ее у себя перед глазами?
– Он клялся ей, что она – его большая любовь, его муза. И у обоих была эта огромная тайна. Эта огромная драгоценная тайна. Конечно, она ему верила. Он успешно убедил ее в том, что это любовь и что теперь они – пара.
– И как все это закончилось?
– Однажды ее родители узнали, что у нее идут месячные. Это, в общем-то, вполне нормально, но не в двенадцать лет. Они отвели ее к врачу, и тот установил, что у девочки был половой акт.
– Но Паульссена оправдали.
– Конечно. Они всегда так делают. Он уверял, что пальцем не трогал девочку, и судья, естественно, поверил ему. Такой приятный человек и лживая дерзкая девчонка, которая хочет обратить на себя внимание. – Джудит Герольд невесело рассмеялась. – Мы ведь все время лжем, правда? Это просто выдумки.
– Я верю вам, госпожа Герольд.
– Я же говорю, вы скорее из лучших. Поэтому вы не стремитесь подняться вверх по карьерной лестнице.
– Вы лучше не упоминайте о моей карьере, – ответил Вехтер.
Ему вдруг показалось нелепым то, как он сидел тут на корточках, на затекших ногах, в полутьме между картонных коробок.
– Почему она захотела его снова увидеть, после стольких лет?
– Это самая безумная часть истории. Она любила его всю жизнь. А он ее предал. Роза никогда не переставала надеяться, что он вернется к ней.
– Это из-за него ее жизнь так круто изменилась?
– Да, когда ей было двенадцать. – Джудит, охнув, встала, проигнорировав предложенную Вехтером руку. – Вы и правда думаете, что эта особа в бежевом костюмчике и на высоких каблуках и есть настоящая Роза?
Вехтер не это хотел узнать. Паульссен был не таким хрупким, каким казался. Он мог свободно перемещаться по городу. И, возможно, был не столь забывчив, как притворялся. Он мог оказаться тем неизвестным посетителем, который раз и навсегда захотел разделаться с неприятным прошлым. Они слишком рано списали его со счетов.
– Вы уклонялись от ответа, когда я упоминал о Паульссене. Каждый раз. Словно я нажимал на какую-то кнопку.
– Какое мне до него дело?
– Это я у вас и хочу спросить.
Одна деталь из протокола допроса, который вела Элли, вдруг всплыла у него в голове: у Паульссена в последнее время вроде бы было много посетителей. Визит одной Розы Беннингхофф – это не «много».
– Вы когда-нибудь встречались с Паульссеном лично?
– С чего бы мне?..
– Тогда, наверное, и сиделка, которая постоянно прикреплена к Паульссену, вас точно не узнает, не так ли?