Тяжело вздохнув, Элли записала номер документа на листе в клетку. В большинстве своем ничего сенсационного. Она отмечала номера каждого документа, касавшегося угрозы или ссоры, чтобы позже пересмотреть их еще раз.
4/10
273/10
279/10
801/10
Что-то в этом списке привлекало внимание, но сколько Элли ни изучала номера, так ни к чему и не пришла. Цифры мелькали у нее перед глазами. Мысль пришла к ней в голову внезапно, как озарение. Элли больше не могла читать. Это все равно что иероглифы. Таков был результат.
И тем сильнее становилось ощущение, будто она что-то пропустила. Или не могла пропустить, потому что это находилось совсем в другом месте. Какой-то разрыв. Есть документ, где что-то должно скрываться.
И только час спустя она его заметила. Она едва не пролистала его: все стороны конфликта назывались почти одинаково. Но название этой фирмы фигурировало когда-то в уголовных делах Элли: «ИммоКапИнвест».
Она отправила документы на печать. Принтер зажужжал и начал выплевывать один лист за другим, и вскоре ей пришлось вынуть стопку из лотка, чтобы освободить место для следующей. В шапке договора Элли обнаружила знакомое имя, которое не фигурировало в списке участников дела. Роза Беннингхофф представляла интересы множества инвесторов, которые потеряли сбережения из-за ненадежного предприятия «ИммоКапИнвест». Но была и еще одна сторона в договоре. Роза Беннингхофф от имени инвесторов подала в суд на аудиторскую компанию «Баптист и партнеры».
Роза Беннингхофф подала судебный иск на своего бывшего. Это разъярило бы даже такого «миролюбивого» человека, как Баптист.
Вот оно!
Пока принтер продолжал печатать, Элли пробежала глазами основные пункты. Она внимательно просмотрит все документы по «ИммоКапИнвест». Но сегодня она уже не сможет развязать эту головоломку. Зато завтра в поезде ей будет что почитать. В желудке Элли образовалась черная дыра, в которую нужно было срочно бросить ужин.
Он снова поднимался по лестнице. Снова до этой двери.
Все время по этой лестнице.
Все время к этой двери.
Иногда за ней слышались голоса. Иногда – просто черная тишина.
Он прижал ухо к двери. Он не знал, что хуже, голоса или тишина.
Он прислушался.
И вдруг он проснулся, переполз к изголовью кровати, дрожа, хватая воздух ртом. Промокшая насквозь пижама прилипла к телу. Наверное, ему все это приснилось. Какое-то нездоровое дерьмо, он совсем забыл об этом. Облегчение не наступало. Его мысли разгонялись и словно бились о стену, снова и снова. И он не знал, что ожидает его за ней.
Оливер нащупал ночную лампу и нажал на выключатель. В комнате светлее не стало, она лишь наполнилась тенями. Ему больше не нужен был свет, выгонявший из углов тени, чтобы все снова прекратилось. Тело болело от перенапряжения, потому что он резко вскочил, проснувшись в панике. Он посмотрел на свои руки и вскрикнул от ужаса. Это были не его руки. Он не мог их узнать, они принадлежали не ему.
Похоже, на них была кровь.
Нужно дышать спокойно. Конечно, это были его руки. На одной виднелась гипсовая повязка. Он был дома. Никакой крови нигде нет. Последние остатки сна растворились – или это были остатки реальности?
Это все не на самом деле. Почему этого никто не замечает?
Раздался стук, дверь задрожала в петлях, потом ручка опустилась. Черт, он забыл запереться на ключ. Оливер вскочил и, спотыкаясь, бросился к двери. Слишком поздно. Отец уже зашел в комнату.
– Что случилось, Оливер? Все в порядке?
Совсем не в порядке, ты, идиот. В моей чертовой жизни нет ничего, что было бы в порядке.
Он сказал это вслух или просто подумал? Он все еще не мог на себя положиться.
– Мне приснился плохой сон, папа. Можешь идти. Я лягу спать.
– Ты спал? – Отец сделал шаг вперед.
Оливер отпрянул. Он почуял его запах, когда тот протянул к нему руку: смесь пота и лосьона после бритья.
– Поговори со мной, Оливер. Если у тебя кошмары, расскажи мне об этом.
Инстинктивно мальчик попятился назад, пока не уперся в край кровати подколенными ямками. Дальше отступать было некуда.
Я догадываюсь, что ты хочешь узнать. Тебе нужны мои воспоминания. Не приближайся ко мне. И не смей тянуть свои грязные пальцы к моим кошмарам. Они мои! Мои!
Отец провел рукой по волосам и оставил их взъерошенными.