– Укатил прочь. Мне очень жаль.
Комиссар вздохнул:
– По крайней мере, нам теперь известно, что он знал Розу Беннингхофф. И хотя бы иногда, но вспоминал о ней.
Элли потерла руки и решила не говорить Вехтеру о приключении на льду.
– Мы можем отложить размышления на потом? Я окоченела, хочу выпить чаю. И нам нужно подобрать Ханнеса.
Элли повернулась к нему. Ханнес стоял в десятке метров от них с мобильником возле уха. Плечи его ссутулились, губы произнесли беззвучно: «Вот дерьмо!» Вехтер подошел к нему. Ханнес взглянул на комиссара, лицо его было пепельно-серым:
– Прошу прощения, но я должен ехать домой.
Вехтер сел за письменный стол прямо в зимнем пальто: кладбищенский холод засел в суставах. Сначала ему нужно было согреться. Отопление медленно оживало. Он все еще вспоминал, как Джудит Герольд держала его под локоть. Она все время говорила о подруге, и Вехтер уже опасался, что вся ее печаль перестанет отскакивать от него, как от стенки, и придется впустить ее в душу.
Наверное, ей необходимо было поговорить об умершей, но он оставался непроницаемым. Это не те похороны, после которых у хозяев пьют кофе и едят жареные сосиски.
– Здесь я – единственная, кто по ней скучает, – произнесла Джудит, а Вехтер удержал эту фразу в памяти, потому что внезапно в голове загорелся индикатор «ВАЖНО». Но, сколько он ни думал, он не мог понять почему. Вехтер записал эту фразу на листке бумаги и положил его к другим, на которых значилось, о чем он должен поразмышлять.
Элли постучала по дверному косяку, ее волосы все еще выглядели растрепанными после шапки.
– Что там случилось с Ханнесом? – спросила она.
– Если бы я знал… Надеюсь, ничего плохого.
Он слышал себя и сознавал, насколько банально звучат эти слова. Если человек мчится с работы домой, словно за ним гонятся фурии, то дело плохо.
– Нам нужно еще раз навестить нашего господина живописца, – сказала Элли. – Он меня узнал, могу поспорить на ящик пива. Может, у него с Беннингхофф были какие-то счеты, если он даже на похоронах появился.
– По пути не заедешь разузнать, кто производит такие ножи?
– Но уже не сегодня. Я еще не закончила пересматривать адвокатские документы. Да и почему именно я?
– Ну, я подумал, ты ведь в этом разбираешься…
Честно сказать, он не думал ни о чем подобном, просто сочинил на ходу.
– Потому что именно женщина должна заниматься кухонной утварью? Господин вахмистр, что ж ты за динозавр такой! Чтоб из тебя чучело сделали!
Кровь прилила к его лицу:
– Я просто решил…
– Да хватит уже. Завтра утром напялю на себя домашний фартук и позабочусь о кухонном ноже и прочей дребедени.
Дверь захлопнулась. Вехтер вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы его отправили в палеонтологический музей. Среди всех этих загадочных скелетов он чувствовал бы себя как дома. Иногда ему казалось, что все человечество уехало в третье тысячелетие, бросив его на обочине шоссе. Элли опять на него обиделась?
Вехтер сейчас охотно подымил бы с Ханнесом возле дверей, но его место пустовало. Оно было настолько пустым, словно тот вчера уволился. Только автоответчик мигал, и на клавиатуре лежал розовый листок для записей. Зажужжал факс и стал выплевывать один лист бумаги за другим. Вехтер понял, что это, даже не глядя, лишь заметив, что это бланк управления уголовной полиции Баварии. И минуты не потребовалось, чтобы найти среди таблиц и медицинских терминов графу, где значились результаты анализов.
«Терпение и труд все перетрут».
Он позвонил Ханнесу.
– Что там такое? – заорал тот в трубку, перекрикивая шум машин. Наверное, он еще не добрался до дома.
– Управление уголовной полиции Баварии прислало результаты ДНК. Кровь на руках Оливера совпадает с кровью нашей жертвы.
Вместо ликования на другом конце воцарилось молчание.
– Ты еще там?
– Послушай, – произнес Ханнес сдавленным голосом, – у меня дома стрессовая ситуация. Как только управлюсь, снова включусь в работу. Приступайте пока без меня.
Это был не тот Ханнес, который расследовал дело и впился зубами в Баптиста, как питбуль. Что бы там ни заставило его уехать с работы, это было важно.
– Ханнес, у тебя все в порядке?
– Нет, – ответил он, и связь оборвалась.
Вехтер еще несколько минут посидел на своем стуле – спокойные минуты в оке урагана, в которые он еще мог вообразить, что все будет хорошо. Только когда комиссар стал потеть в зимнем пальто, он взялся за телефон.
Паульссен окунул кисточку в краску и вытащил ее, ставшую алой, словно он вынул ее из открытой раны. Неуверенной рукой он поднес кисть к холсту. Кончик трепетал перед белым полотном. Он сдался и убрал руку назад. Еще никогда он так не дрожал, когда рисовал. Как же раньше это ему удавалось? У него в голове была точная картина, его руки делали то, что он хотел, – и рисунок появлялся на холсте мазок за мазком.