Итак, она украла иезуитов камень. Малфой прав — поступок был просто безумный, но Гермиона не чувствовала угрызения совести или стыда. Она надеялась, что спасла жизнь человека. Оставалось лишь надеяться на то, что Министерство не сможет её вычислить. Раз сфера пропустила её, значит, не заметила и малой толики магии. Все должно было быть хорошо. Гермиона подумала, что так и будет, если же магия все-таки вернется к ней. Неизвестность заклятья пугала, но пути обратно не было. Девушка напряженно сглотнула. Червячок паники, до этого едва заметно точащий её нервы, завозился куда более ощутимо. Девушка сжала подлокотники ладонями и снова глубоко вдохнула и выдохнула. Сменить тему. Конечно.
Последнее время Малфой все чаще показывал те стороны, которые Гермиона еще не имела удовольствия наблюдать, и за это она ненавидела его еще больше. Когда слизеринец становился рассудительным, спокойным и даже… В своем роде заботливым, девушка переставала следить за возведенной между ними стеной, и та понемногу рушилась. А Гермиона ненавидела, когда что-то шло не по её плану. Невольно воспоминания перенесли её в первые дни их знакомства. Гриффиндорка с усмешкой вспомнила, что считала Малфоя слишком умным для мальчишки. Какое-то время она даже завидовала ему, так как почти кожей чувствовала конкуренцию. Может быть, она бы и могла признать его как достойного соперника, если бы не его вечное «грязнокровка». Интересно, если бы её кровь была «чистой», могло бы что-то измениться в их общении? Могли бы они обсуждать книги и учебу, могли бы спокойно гулять по Хогсмиду и беззаботно смеяться за кружкой сливочного пива? Малфой был превосходно образован и в значимой мере сообразителен, а для Гермионы умственные способности всегда стояли превыше всего. Ко всему прочему, если на первых курсах слизеринца нельзя было назвать красавцем, то в последние два года учебы он преобразился в прекрасного юношу, типичного аристократа с точеными манерами и чертами лица. Да, его поведение иногда раздражало почти до дрожи, но некоторый шарм в заносчивости все-таки был. Не зря же у слизеринского принца было столько поклонниц. Конечно, практически все они исчезли после войны вместе с безупречным статусом Малфоев. Интересно, сколько у него было девушек до того, как их связали чары? Несмотря на то, что Гермиона объяснила возможность возникновения такого вопроса чисто из скуки, что-то внутри неприятно кольнуло. Насколько ей было известно, некоторое время Малфой встречался с Паркинсон.
— Придурок, — вырвалось у неё, и тишина поместья возмущенно всколыхнулась. Гермиона удивленно замерла, ведь не ожидала от себя такого эмоционального всплеска. Девушка нахмурилась, когда представила, что Малфой теми же руками касался Паркинсон и… целовал её теми же губами, что произносил ненавистное «грязнокровка». Обиженно фыркнув, гриффиндорка опустила взгляд на собственные руки. Она бы наверняка могла касаться Малфоя на тех же правах, что и Паркинсон, если бы была чистокровной. Но ведь она являлась, на секундочку, лучшей волшебницей столетия по признанию многих опытных преподавателей, так почему слизеринец пренебрегал ей? Гермиона считала себя равной любому выходцу из чистокровной аристократии, ведь её силы порой превосходили… Девушка зажмурилась. Мысли упрямо возвращали её к потере магии.
Что будет, если она не вернется? Она отправится в мир магглов? Будет оторвана от Волшебного Мира и друзей? Лишенная родителей, маггловского образования и еще какой-то поддержки, что она будет делать? Побираться, словно бездомная? А может, умрет в одиночестве, не вынеся жестокости судьбы? И все ради кого, Малфоя? Этого самовлюбленного придурка, Пожирателя, кретина, просто невероятного ублюдка, который ни за что в жизни не пошел бы ради нее на такие жертвы?
Гермиона истерично всхлипнула, отчаянно пытаясь освободиться от веревок. Она погибала в своем бессильном теле, лишенном магии. Лишенном смысла. Нет, она не сможет так жить! Магия не вернется. Она останется в одиночестве без даже маленькой толики волшебства. Что же она натворила?..
В тот момент, когда поместье пронзил полный боли и отчаяния вопль, камин вспыхнул волшебством и из него вышла высокая фигура. Гермиона не сразу поняла, что больше не одна, и еще несколько мгновений билась в конвульсиях истерики, изо всех сил дергая руками и ногами, чтобы освободиться. Девушка знала выход из ситуации. Ей оставалось лишь умереть. Жалкие позывные рассудка растворялись в бешеной агонии осознания собственной бесполезности и беспомощности.
— Грейнджер! Что с тобой? — сквозь собственные рыдания услышала Гермиона и на секунду остановилась, открывая глаза, полные слез. Из-за мутной пелены она смогла увидеть лишь чье-то размытое лицо и пятно светлых волос. Однако этот голос она могла узнать бы из миллиона других.
— Убей меня, — прошептала она, ногтями впиваясь в дорогую обивку. — Убей, убей, убей меня, умоляю! — она, словно обезумев, повторяла лишь одно слово, и Драко холодел с каждым её выдохом.
— Что ты… — он едва мог сложить и два слова. — Что ты несешь?
— Я больше не волшебница, я никому не нужна. Я себе не нужна. Убей меня! Я бесполезна, никто меня не примет. Убей же! — Гермиона, поняв, что никто не собирается исполнять её просьбу, снова начала неистово дергаться. Кресло зашаталось.
— Успокойся, Грейнджер. Сейчас же! — рявкнул Драко, хотя понимал, что в этой ситуации вряд ли удастся решить что-то одними лишь приказами и гневом. Очевидно, заклятье вступило в свои права.
— Даже этого не можешь, жалкий слизняк? — вдруг поменяла тактику Гермиона, болезненно оскалившись. — Не можешь убить обычную магглу? Ты же наверняка всю жизнь мечтал прикончить меня! Давай же! Просто занеси палочку, трус! Или мне напомнить тебе запрещенное заклятье, которым ты и твоя семейка убила стольких волшебников?! Ну же, Малфой, убей меня! — Гермиона почти рычала. Кожа на её запястьях истерлась в кровь. В голове, заглушая все другие мысли, билось лишь отчаянное желание поскорее умереть, сбежать из этой позорной оболочки.
— Это говоришь не ты, — покачал головой юноша, удивляясь собственной стойкости. Он бы хотел отхлестать обезумевшую гриффиндорку по щекам, чтобы она наконец пришла в себя, но такие желания отдавали неприятным осадком. Драко не хотел причинять ей еще больше боли. Поэтому, не медля больше ни секунды, он крепко обхватил ладонями её лицо и развернул к себе. — Все будет хорошо. Твоя магия вернется, а то, что ты сейчас чувствуешь — последствия заклятья. Это скоро пройдет. Держись, слышишь?
— Ты врешь, — неверяще прошептала она, но все же прекратила попытки вырваться.
— Верь мне, — с нажимом произнес Драко, не разрывая зрительного контакта. Кольцо лучилось нежным успокаивающим светом. Гермиона прикрыла глаза и осторожно кивнула. Покосившись на кольцо девушки, Малфой первый раз мысленно возблагодарил чары. Видимо, именно об эффекте излечения душевных травм он тогда прочитал в одном из семейных свитков.
— Развяжи, — тихо попросила Гермиона, медленно сглотнув. — Мне больно.
— Как ты себя чувствуешь? — напряженно выискивая признаки прошлого бешенства, Драко понял, что, скорее всего, этот приступ они преодолели вполне успешно.
— Мне плохо, — честно отозвалась Гермиона, болезненно зажмурившись. — Отвяжи, пожалуйста. Я больше не под действием заклятья и не буду просить о смерти. Мерлин! Как же стыдно…
— Все в порядке, — поспешно оборвал её самобичевания Малфой и потянулся за палочкой. Секунда — и веревки безвольно ослабли. Гермиона подняла руки, разминая их, её взгляд застыл на кровавых разводах. Девушка злобно усмехнулась. Последнее время она испытывала только боль и ничего больше. Обессиленный всхлип снова потряс воздух.