Человек крови пророка, стройный и смуглый, с сединой в висках, с подстриженными усами; розовые губы, а зубы перекусывают проволоку. Одевается лучше королевского атташе, но на нем нет нитки, сотканной чужестранцами.
Вечером по аллее чинар у дворцовых садов, где катаются дипломаты и принцы, он сидит за рулем «роллс-ройса», и женщина-иностранка рядом с ним. Секретари из посольства делают презрительное лицо, но только он один на своей машине может взять подъем горной дороги. И когда он в облаке пыли проносится мимо них, вежливо, как хозяин гостей, он приветствует худосочных рыжих юношей из лучших фамилий, приложив два пальца к круглой шапочке из каракуля.
В горах, там, где дорогу местами загромождают камни горных обвалов, он целует нарисованные губы иностранки несколько раз, и вдруг автомобиль бросает в сторону от вынырнувшего за поворотом дороги камня. Так они целуются — одной рукой он обнимает ее, тогда как другая его рука бросает машину вправо и влево, объезжая камни. «Роллс-ройс» точно пьян or ласк любовников. Там, где дорога пропадает в обвале, он искусно поворачивает машину на обрыве, и они возвращаются в город, когда ночь сменяет золотой день без сумерек.
У квартала миссий, прямо против кафе, он тормозит и целует руку иностранки. Она уходит в подъезд отеля и говорит по-французски:
— Сегодня.
Абду-Рахим-хан едет по дворцовому шоссе. Он оставляет машину во дворе министерства и идет вверх по узкой лестнице мимо безмолвных слуг в чалмах и ливреях.
В приемном зале министров, среди двухцветных колонн, сидит человек в европейском платье; высокий, стоячий воротник подпирает бритые, жирные щеки.
Человек подносит руку к зеленой чалме.
— Хаджи-Сеид.
— Здоровье высокопочтимого господина?..
Но Абду-Рахим-хан проходит мимо с лицом человека, внезапно прикоснувшегося к падали.
Его высокопревосходительство Мирза Али-Мухамед в своем кабинете. Здесь у него бесплотное лицо мудреца, бегущего от жизни и презирающего смертных.
— Хорошо, что ты пришел, Абду-Рахим.
— Вы мне назначили в среду. Вы помните, о чем мы сегодня должны говорить?
Мирза Али-Мухамед молчит. Абду-Рахим видит, что рука его лежит на четырехугольном листе бумаги. Он видит последнюю строку, написанную по-французски, ниже — странно-знакомую подпись и ниже — еще подпись. Мелькнула мысль: почему старая лиса прячет эту бумагу?
— Я помню, Абду-Рахим. Помню. Многое случилось в эти четыре дня…
— Что же могло случиться? Русские ждут.
— Абду-Рахим, ты долго жил в Европе…
Неожиданный поворот головы.
— Помнишь Берлин, Винтергартен и отель в Шарлоттенбурге?
— Вы помните это не хуже меня…
— Я помню, но я стар.
Абду-Рахим встает и теперь уже ясно видит подпись на бумаге.
— Мы давно знаем друг друга, Мирза Али-Мухамед. Говорите, что думаете…
— Абду-Рахим! Завтра ты получишь паспорт и деньги. Завтра же ты возьмешь свою женщину и уедешь в Европу.
— Завтра?
Абду-Рахим встает. У него белеют губы.
— Завтра?.. А русские, а договор?..
— Зачем тебе думать об этом, Абду-Рахим? Разве ты не поспеешь в Париж к Гранд-при? Разве твоей женщине не надоели пропахнувшие падалью базары и грязные улочки?
Худая рука гладила жесткую бороду, и глаза щурились над горбатым носом. По-видимому, все решено.
— Прощай, Абду-Рахим. Ты будешь мне благодарен, я знаю…
Повернулся к двери, остановился у порога.
— Скажите мне… Скажите, кто заменит меня?
Молчал, как будто нехотя раздумывая.
— Не знаю. Я еще не думал…
Когда тот взялся за ручку двери, сказал вдогонку:
— Не знаю… Может быть, Хаджи-Сеид.
— Сеид? Шакал? Трижды продажный!
— Абду-Рахим!
Они стояли друг против друга — согнутый старик с полуоткрытым ртом, сверкающими золотыми зубами, и стройный, сильный мужчина, уже наклонившийся вперед для удара.
Абду-Рахим вышел, захлопнув дверь. Мирза Али-Мухамед пошел за ним следом, аккуратно закрыл дверь и дважды щелкнул замком. На повороте лестницы его глаза встретили два сверлящих глаза Абду-Рахима.
— Завтра, Абду-Рахим! Ты слышал?..
НЕМНОГО ТАК НАЗЫВАЕМОЙ «ПСИХОЛОГИИ»
Абду-Рахим-хану тридцать пять лет.
Восемнадцать лет он прожил в Европе. Ему тоже надоели грязные улички и базары Мирата, пропахнувшие падалью. Но Абду-Рахим — сын сердара. Мирза Али-Мухамед был писцом у его отца. И теперь прежний писец выбросил сына сердара из министерства как носильщика, как водоноса, поливающего двор его дома. Секретарь совета министров — много ли чести для сына сердара? Но разве это не ступень к высшему, о чем мечтал Абду-Рахим? Приехать в Европу как высланный опальный чиновник или приехать туда как полномочный министр и посол Полистана?
Старый пес хитрит. Зачем ему понадобилось убрать Абду-Рахима именно теперь, накануне договора с Русской республикой? Может быть, потому, что Абду-Рахим-хану нужен был этот договор? Может быть, потому, что Али-Мухамеду нужно иметь в совете трижды шпиона, служившего у трех посольств? Может быть, потому…
А бумага?.. А письмо, подписанное королевским послом? (Абду-Рахим узнал подпись, которую Али-Мухамед закрывал рукой.)
Может быть, это письмо и есть разгадка? Сэр Роберт Кетль требует замены Абду-Рахима заведомым шпионом, и это накануне приезда Советской миссии в Гюлистан. А недурно было бы оглушить старого пса, вырвать это письмо и потом показать его в законодательном собрании кому следует. Удержится ли тогда Али-Мухамед хотя бы один час? Председатель совета министров, которому диктует свою волю посол. Об этом только шепчутся, и вдруг это доказано.
Абду-Рахим задумался, сидя в своей рабочей комнате над кабинетом Али-Мухамеда.
Еще сегодня ночью его кресло займет другой, займет презренный Хаджи-Сеид. Разве это не позор для Гюлистана? Письмо! Письмо, подписанное послом, которое Али скрывал. Если бы его достать, если бы оно было в руках Абду-Рахима! Старый пес не унес его с собой. Он оставил его на столе. Это ясно хотя бы потому, что он запер дверь на ключ. Теперь он совещается с Хаджи-Сеидом внизу, в приемном зале.
Абду-Рахим выглянул на балкон.
НЕКОТОРЫЕ ГИМНАСТИЧЕСКИЕ УПРАЖНЕНИЯ
Двор был пуст. У подъезда, как черепаха, плоский «роллс-ройс». Часовой стоит за оградой, спиной к дому.
Абду-Рахим посмотрел вниз. Этажом ниже, прямо под ним, балкон кабинета, глубокая ниша и угол стола. Из кабинета электрический свет падает на балкон. И он, перегнувшись через перила такого же балкона, как внизу, ясно видит угол стола и белый лист бумаги. Здесь сидел Али-Мухамед, когда он говорил с ним об отставке. Белый лист бумаги — это письмо, которое закрывал рукой Али-Мухамед. Письмо осталось на столе. Это ясно. Иначе, он бы не запер дверь. Зачем прятать? От земли до балкона высоко. Во дворе часовой.
Уже вечер. Над балконом Али-Мухамеда такой же резной балкон на витых колоннах. Для спортсмена и гимнаста, каждое утро работающего на кольцах, на шесте и турнике, едва ли трудно спуститься вниз…
Беседуйте, милые друзья, Али-Мухамед и Хаджи-Сеид! Торгуйте Гюлистаном! Первое — перемахнуть через низкий барьер балкона и повиснуть, держась на мускулах. Есть!
Второе — нащупать ногами колонки, цепляясь за орнаменты стены. Тридцать метров над землей. Сорвешься — конец. Почти не касаясь ногами, на одних мускулах рук соскользнул вниз.
Он на балконе. Еще мгновение — и он в кабинете у стола. Белый четырехугольный лист бумаги! В руке человека. В кармане Абду-Рахима. Победа!
Теперь тем же путем вверх!
Разве не мудрецы выдумали спорт? И в ту секунду, когда он держится на руках за перила балкона своей комнаты, солдат поворачивается лицом к дому. Но двор пуст. Верхний балкон не освещен, и солдат снова смотрит на улицу. Абду-Рахим стоит на балконе. Он вытирает руки платком. Теперь — победа!