На второй день поезд останавливается у станции Чарджуй на берегу Аму-Дарьи — древнего Оксуса. Вечером поезд должен миновать мост длиною верста с четвертью, который представлял бы некоторый интерес для Перси Гифта, если бы у Перси не было другого более важного поручения. На станции у кассы он вступает в беседу с довольно плотным человеком с черной бородой и желто-матовым лицом. Перси Гифт покупает у него тюбетейку, расплачивается и, по-видимому, одержимый припадком малярии, отправляется в свой вагон на верхнюю полку.
Поезд стоит около двух часов. За это время Перси успевает подпороть подкладку тюбетейки и извлечь две записки не более пяти сантиметров в длину и ширину. Первая относится к дальнейшему путешествию Перси и, видимо, доставляет ему удовольствие, вторая причиняет ему некоторое беспокойство. Это копия адресованной Ахмету Атаеву телеграммы, которая касается хлопка, сантонина, цен на товары в Москве и потери на курсе. При помощи некоторых сопоставлений и напряжения памяти Перси Гифт уясняет себе из телеграммы, что два дня назад в Москве арестовано семейство Кряжкиных и что соответствующее учреждение разыскивает некоего Андрея Воробьева.
Ночью поезд минует мост. Вагон тускло освещен двумя свечами, и в этом дрожащем сумраке происходит незаметное превращение. Человек, похожий на странствующего комиссионера по хлопковым делам, в котором, однако, знакомые могли бы распознать второго секретаря посольства в Гюлистане, превращается в круглобородого толстого бухарца в полосатом зелено-лиловом халате и в чалме.
Бухарец с достоинством, присущим не последнему купцу, владельцу дома, сада и виноградника за Ригистаном, прохаживается на станции мимо окон второго от паровоза вагона. Он останавливается возле окна, из которого выглянула красивая женщина в замшевой шапочке. Бухарец держит у самых губ розу, лепестки охлаждают опаленный зноем рот, и вместе с тем не видно, как губы шевелятся.
Люси Энно слышит отчетливый шепот:
— Будьте готовы! Сегодня ночью. Верховой костюм.
Все это так неожиданно, что на один миг ей кажется галлюцинацией: выжженный песок вокруг, синий гребень гор на горизонте, ослепляющая белая стена станции и зелено-лиловый халат и бухарец, который говорит на понятном ей языке. Однако пора перестать удивляться всему, что случается в этой необыкновенной стране. Пора перестать удивляться…
За великой рекой — пустыня, мертвый круг горизонта, земля, никогда не знавшая влаги, стальные линии рельсов, проволока телеграфа, уходящие на юг. Через сорок — пятьдесят верст — станции, одинаковые, одноэтажные зданьица, белые от известки и солнца. Два раза в неделю мимо них медленно проходят поезда — пассажирский и «водянка» — громадные чаны на платформах, которые перевозят жизнь — воду.
На станции — железнодорожники, стрелочники, сцепщики, телеграфисты, всего восемь — девять человек и два милиционера. Десять верст в стороне от станции, в русском поселке — восемьдесят красноармейцев, комсостав и фельдшер — отряд особого назначения. Может быть, в этот час из восьмидесяти штыков у командира сорок четыре красноармейца лежат пластом в жару и бреду. Воспаленные губы и язык не чувствуют даже едкой горечи хинина, и в больничной палате старого военного госпиталя тяжелый душный жар и бред малярии.
И может быть, в этот же час двести всадников под зеленым значком, напоив коней в притоке Аму-Дарьи, наполнив водой мокрые бурдюки у седел, держат путь в пустыню наперерез железной дороге.
Стремительный вечер без сумерек, над пустыней горячая, душная ночь. Паровоз мирно выстукивает колесами по скрепам рельсов старый, вечный дорожный марш. Катятся накаленные солнцем вагоны к оазису, к Александрии Маргианской — ныне город и станция Мерв — столица Туркмен-области.
До Мерва восемьдесят четыре версты.
НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО
За стенами Мирата, там, где сходятся три караванные дороги, — лагерь кочевников. Мухаджерины-паломники из южной горной области пришли на могилу трижды святого и трижды мудрого имама Риза, замученного четыреста лет назад предками повелителя.
Европейцы утверждают, что вместе с паломниками в Мират приходят азиатская холера и проказа, поэтому паломникам запрещено входить в городские ворота. Но горожанам не запрещено приходить в лагерь паломников, и поэтому уже четыре ночи «американец» проводит в лагере. Ночью из казарм артиллерийской бригады приходят переодетые солдаты и офицеры.
Весь лагерь, все восемьсот всадников — от первого до последнего, знают о том, что две гвардейские дивизии ушли на южную границу, что дворцы и министерство охраняет собственный конвой повелителя, что восемь тысяч рабочих и ремесленников ждут дня и часа.
Город в странной тревоге. Чудовищные слухи рождаются в закоулках, в крытых галереях базаров, в лабиринте караван-сараев. Говорят о двадцати тысячах всадников, которые атакуют перевал Сенги на южной границе. В провинции Новый Феррах опять поднялись джемшиди. Еще говорят о том, что королевский посол обещал повелителю два каравана золота за южную область и, кроме того, помощь в случае бунта — тридцать аэропланов. Все боятся шпионов и доносчиков. Люди исчезают бесследно. Говорят, что депутаты оппозиции скрываются, покинув свои дома. По больше всего говорят о том, что министры — изменники и что есть доказательства их измены. Каждый день все еще выходит газета оппозиции «Свобода Гюлистана», и с каждым днем яростнее и резче выпады Омара эль Афгани против правительства.
Революционный комитет вторую ночь совещается с военной лигой. Артиллерийская бригада никогда не отличалась верностью правительству. Теперь офицеры недовольны задержкой в уплате жалованья, солдаты голодают. Пять человек, составляющие революционный комитет, имеют влияние на недовольных, разжигают национальные чувства молодых офицеров, образовавших военную лигу, и с трудом втягивают их в заговор, который возник в душной ночи над Миратом.
Внезапно Осман приводит с собой турецкого инструктора — авиатора Юсуф-бея.
Юсуф-бей готовил первую эскадрилью аэропланов Гюлистана. Его ученики обучались только четыре месяца. Месяц назад школу расформировали. Он говорил глухо и злобно, уставив глаза в землю.
— Королевскому послу мешали наши аэропланы. Одно его слово начальнику штаба, и школу расформировали. Они считают авиацию дорогой затеей. Однако они строят цирк в новом дворце и привозят из Европы дрессированных собак и акробатов.
«Американец» сжимает его руку.
— Сколько у тебя аппаратов?
— Четыре. Два в ремонте.
— Два аппарата могут быть в воздухе?
— Да, если тебе нужно.
— Хорошо!
Меджид хочет увести с собой авиатора.
— Почему вы медлите?..
— Нужно рассчитать удар. Слишком много умеренных и безразличных.
Осман утвердительно кивает головой.
— Десять лет назад мы были разбиты, потому что нас не поддержал народ. Войска остались верными правительству. Однако где Омар?
Он не пришел на совещание с военной лигой. По-видимому, важное дело. Впрочем, все решено. Завтра должен выйти последний номер «Свободы Гюлистана». Должен выйти и заговорить так, как никогда еще не говорили газеты Гюлистана, или замолчать навсегда
Должно быть, поэтому опоздал Омар. Завтра весь Мират забросают листами «Свободы Полистана». Посмотрим, кто останется равнодушным.
В роще между тополями пробирается к ним человек. Сверху, с холма, они видят, как его останавливают точно вырастающие из земли часовые. Он бежит, перепрыгивая через кустарник и стволы деревьев. Когда его пытаются остановить, он выкрикивает какие-то слова, которые еще не слышны наверху, и его пропускают.
В тот момент, когда «американец» замечает, что его не слушают и что все смотрят на подбегающего к ним, задыхающегося юношу, он умолкает, видимо, недовольный тем, что стража пропустила кого-то, кто помешает им.
Юноша падает на землю к их ногам, и тогда все видят кровь на его одежде и слышат хриплый шепот: