— Господин оберштурмбаннфюрер, — выдавил из себя Зейц, — несколько дней назад ко мне был направлен господином Клейном некто Курт Хопфиц…
— Ну и что? — оборвал его Вагнер.
— Так я хотел доложить, что он устроен на работу, и я, со своей стороны…
— Вы умница, Зейц! Продолжайте выполнять приказы так же старательно, — в голосе Вагнера Зейц уловил иронию.
— Но почему-то господин Клейн прислал лишь пакет с личным штандартом, но не известил меня телеграммой о приезде Хопфица.
— Да вы в своем уме! — заорал Вагнер. — Сидите там, как курочки, а здесь не прекращаются бомбежки!
Через несколько секунд Вагнер успокоился.
— Кого, вы говорите, направил господин Клейн?
— Курта Хопфица… С дипломом инженер-лейтенанта и заданием ликвидировать русского агента Марта.
— Курт Хопфиц… — Вагнер, видимо, записал это имя и проговорил. — Хорошо, я узнаю о нем и вас извещу! Хайль!
Зейц положил трубку и уставился на черную пластмассовую коробку аппарата. «Странная смерть… Очень странная смерть господина Клейна, — подумал он. — Конечно, о господине штандартенфюрере давно плачут черти, но все же как бы его кончина не была связана с появлением этого самого Хопфица…»
В Лехфельде жизнь текла своим чередом. Профессор Зандлер назначил Курта Хопфица инженером на «Альбатрос». Несколько дней Пихт не мог встретиться с Хопфицем. Аэродром переводили в лес, спасая его от бомбежек. Наконец выдалась минута, когда они остались вдвоем.
Они пожали друг другу руки, помолчали.
— Заброшен с рекомендательным письмом-приказом к Зейцу от штандартенфюрера Клейна. В Берлине действует группа обеспечения.
— Что должна сделать группа?
— Убить Клейна. Вернее, привести приговор Калининского суда в исполнение.
— Об этом приговоре мог знать Клейн? — спросил Пихт.
— Должен. В нашей печати сообщалось о зверствах его особой айнзатцкоманды СС в Калинине и области.
— Это хорошо. Но если убрать Клейна не удастся, вы обречены.
— Директор приказал угнать «Альбатрос» как можно скорей. У меня есть миниатюрная рация. По ней я должен сообщить день и час вылета.
— День и час… — повторил в раздумье Пихт и, что-то решив, выпрямился. — Все ясно. День и час вам сообщу, Зейца беру на себя. Сойдитесь ближе с механиком Гехорсманом. Кажется, он уже готов нам помочь.
Неожиданно завыла сирена.
— Воздушная тревога! — ворвался в динамик голос диктора. — Воздушная тревога районам Мюнхена, Аугсбурга, Лехфельда, Дахау…
Пихт растолкал Вайдемана, и оба помчались на машинах к аэродрому. Техники дежурных самолетов уже запускали моторы. На горизонте полыхало зарево. Резкие лучи прожекторов метались по небу. Доносился отрывистый лай автоматических пушек, и среди звезд то тут, то там вспыхивали и погасали шарики разрывов.
Набирая скорость, истребители один за одним уходили в небо. Пихт прикрывал Вайдемана. Он следил за его самолетом но красным выхлопам мотора.
— Фальке один. Фальке один, — вызывал Вайдемана пост наведения.
— Слушает Фальке один.
— К району Аугсбурга курсом триста десять на высоте двенадцать тысяч метров направляется большая группа летающих крепостей Б-17.
— Понятно, — отозвался Вайдеман и начал набирать высоту.
— Группа «Л», — через минуту включился он в эфир, — слушай мою команду — идем попарно до высоты двенадцать. Первое звено атакует сверху, — второе — снизу. Новотный, Пихт и Вендель действуют самостоятельно по обстановке.
Пихт пытался в черноте неба отыскать «летающие крепости», но не увидел их и решил пока держаться за Вайдемана.
Вдруг внизу слева замелькали трассы. Их было так много, что они иногда походили на рой светлячков. Вайдеман, видимо, тоже заметил трассы и резко завалил машину в вираж. «Вот они, «крепости», — подумал Пихт, щурясь от ослепительных трасс, которые неслись навстречу. Стрелки американских самолетов били наугад, пытаясь отогнать немецкие истребители. Вайдеман нырнул ниже. Какой-то прожектор достал длинное брюхо «крепости». Зеленая колючая трасса впилась в самолет. За мотором потянулся дымок, и вдруг яркая вспышка на мгновение ослепила Пихта. Вспыхнули бензиновые баки «крепости».
Бомбовозы, очевидно, начали перестраиваться. Пихт и Вайдеман метались по небу, надеясь отыскать среди огня их пушек лазейку, но повсюду встречали плотную завесу. Где-то сбоку задымила еще одна «крепость». Потом еще одна. Американцы стали сбрасывать бомбы и разворачиваться. В эфире стоял невообразимый гвалт. Кричали все — и американцы и немцы.
Так, точно приклеившись к самолету Вайдемана, Пихт пролетал весь бой. Горючее было на исходе.
— Фальке один, ухожу на заправку, — передал он.
— Ага, Фальке четыре, идем домой, — отозвался Вайдеман и со скольжением на крыло стал проваливаться вниз.
Пихт зарулил на стоянку и побежал к Вайдеману. Тот медленно шел навстречу, держа руками голову.
— Ты ранен? — спросил Пихт.
— Да нет, но голова болит адски, — ответил Вайдеман.
Пихт рассмеялся.
— А ты здорово ссадил «крепость», Альберт, — польстил он. — Я ведь решил прикрывать тебя и все видел…
— Э, черт с ней, с «крепостью», — махнул рукой Вайдеман.
Уже в конце января начались оттепели. По булыжным мостовым потекли мутные ручьи. Мокрые деревья запахли разогретой смолой. На балконах запестрели полосатые перины и матрацы — хозяйки спешили их проветрить после слякотной и пасмурной зимы.
От щебета воробьев и теплого влажного воздуха, от тошнотворной слабости и пронзительного крика мальчишек, играющих в войну, у Коссовски закружилась голова. Он забрел в сквер и опустился на скамью в мелких бисеринках брызг. Шеф-врач госпиталя посоветовал Коссовски найти более спокойную и менее опасную работу. Но разведчик и контрразведчик, к сожалению, расстается со своей работой только в случае смерти. Другого выхода Коссовски не видел.
За четыре месяца госпиталя он много передумал, на свои места расставил события, разработал новую систему поисков загадочного Марта. Зейц сказал, что стрелял в него Эрих Хайдте. Версия правдоподобная. Хайдте следил за домом Зандлера, когда Ютта вела передачу. Озлобленный провалом, он мог выстрелить в оглохшего от взрыва гранаты Коссовски. Но почему изъятый у него после перестрелки на границе парабеллум стрелял ровно столько, сколько оказалось гильз на земле?..
Не верил Коссовски в то, что Март и Хайдте — одно и то же лицо. Он снова и снова возвращался к Швеции, к Испании, Парижу, наконец, к дням неудач в Лехфельде и Рейхлине, и постоянно перед глазами возникали трое — Зейц, Пихт, Вайдеман. Только кто-то из них мог быть Мартом.
Под руководством Марта работали Ютта и Эрих Хайдте. Кто-то из них внес поправку в чертежи двигателя, и «альбатрос» потерпел аварию в ноябре 1941 года. Он или его помощники подложили мину в самолет в Рехлине. В материалах по делу брюссельской радиостанции Коссовски обнаружил кличку «Март». Значит, Март пользовался дублированной радиосвязью. Если Март — это Вайдеман, тогда понятно его поведение в Рехлине, когда погиб не он, а его заместитель Франке. Перед тем полетом Вайдеман был с Пихтом… Если Март — это Пихт, то, естественно, Пихту выгодно сохранить мнимого друга Вайдемана, от которого, надо полагать, он и узнает секретные данные. Если Март — это Зейц, то вообще ему все известно из первых рук…
Из агентурных данных Коссовски узнал о работах над реактивной машиной в Англии, США и Советском Союзе. И он заметил существенную деталь — союзники форсировали исследования в области реактивной техники.
Коссовски тяжело поднялся и побрел к себе в кабинет. На фронтоне здания на Вильгельмкайзерштрассе тяжело колыхалось огромное красное полотнище со свастикой. «Нет, не долго мы продержим тебя, Германия, — подумал он и глухо застонал, сжав зубы, отчего шрам на лице побелел еще больше. — Я должен поймать тебя, Март. Только поскорей надо собраться в Лехфельд».
Начинались полеты с новой площадки. Воздух сотрясался от грохота запускаемых моторов. Летчики забирались ввысь, выделывая там головокружительные фокусы. «Альбатрос» летал. На заводах в Аугсбурге Мессершмитт готовился запускать его в серию.