XXXI.
Софья Дмитрiевна не докучала сыну нудными разговорами, до которыхъ былъ падокъ Генрихъ; она не спрашивала его, чeмъ онъ собирается заниматься, считая, что это все какъ-то само собой устроится, и была только счастлива, {149} что онъ сейчасъ при ней, здоровъ, плечистъ, теменъ отъ загара, лупитъ въ теннисъ, говоритъ низкимъ голосомъ, ежедневно бреется и вгоняетъ въ макъ молодую, яркоглазую мадамъ Гишаръ, мeстную купчиху. Порою она думала о томъ, что Россiя вдругъ стряхнетъ дурной сонъ, полосатый шлагбаумъ поднимется, и всe вернутся, займутъ прежнiя свои мeста, - и Боже мой, какъ подросли деревья, какъ уменьшился домъ, какая грусть и счастье, какъ пахнетъ земля... По утрамъ она такъ же страстно ждала почтальона, какъ и во дни пребыванiя сына въ Кембриджe и, когда теперь приходило, - а приходило оно нечасто, письмо на имя Мартына, въ конторскомъ конвертe съ паукообразнымъ почеркомъ и берлинской маркой, она испытывала живeйшую радость, и, схвативъ письмо, спeшила къ нему въ комнату. Мартынъ еще лежалъ въ постели, очень взлохмаченный, посасывалъ папиросу, держа руку у подбородка. Онъ видeлъ въ зеркалe, какъ солнечной раной раскрывалась дверь, и видeлъ особое выраженiе на розовомъ, веснущатомъ лицe матери: по ея плотно-сжатымъ, но уже готовымъ расплыться въ улыбку губамъ, онъ зналъ, что есть письмо. "Сегодня ничего для тебя нeтъ", - небрежно говорила Софья Дмитрiевна, держа руку за спиной, но сынъ уже протягивалъ нетерпeливые пальцы, и она, просiявъ, прикладывала конвертъ къ груди, и оба смeялись, и затeмъ, не желая мeшать его удовольствiю, она отходила къ окну, облокачивалась, захвативъ ладонями щеки, и съ чувствомъ совершеннаго счастья глядeла на горы, на одну далекую, розовато-снeжную вершину, которая была видна только изъ этого окна. Мартынъ, залпомъ проглотивъ письмо, притворялся {150} значительно болeе довольнымъ, чeмъ на самомъ дeлe, такъ что Софья Дмитрiевна представляла себe эти письма отъ маленькой Зилановой полными нeжности и вeроятно почувствовала бы печальную обиду за сына, если бы ей довелось ихъ прочесть. Она помнила маленькую Зиланову со странной ясностью: черноволосая, блeдная дeвочка, всегда съ ангиной или послe ангины, съ шеей, забинтованной или пожелтeвшей отъ iода; она помнила, какъ однажды повела десятилeтняго Мартына къ Зилановымъ на елку, и маленькая Соня была въ бeломъ платьe съ кружевцами и съ широкимъ шелковымъ кушакомъ на бедрахъ. Мартынъ же этого не помнилъ вовсе, елокъ было много, онe мeшались, и только одно было очень живо, ибо повторялось всегда: мать говорила, что пора домой, и засовывала пальцы за воротникъ его матроски, провeряя, не очень ли онъ потенъ отъ бeготни, а онъ еще рвался куда-то съ огромной золотой хлопушкой въ рукe, но хватка матери была ревнива, и вотъ уже натягивались шерстяные рейтузики, почти до подмышекъ, надeвались ботики, полушубокъ, съ туго застегивавшимся на душкe крючкомъ, отвратительно щекотный башлыкъ, - и вотъ - морозная радуга фонарей проходитъ по стекламъ кареты. Мартына волновало, что тогда и теперь выраженiе материнскихъ глазъ было то же, - что и теперь она легко трогала его за шею, когда онъ возвращался съ тенниса, и приносила Сонино письмо съ тою же нeжностью, какъ нeкогда - выписанное изъ Англiи духовое ружье въ длинной картонной коробкe.
Ружье оказывалось несовсeмъ такимъ, какъ онъ ожидалъ, не совпадало съ мечтой о немъ, какъ и теперь письма {151} Сони были не такими, какихъ ему хотeлось. Она писала рeдко, писала какъ-то судорожно, ни одного не попадалось таинственнаго слова, и ему приходилось удовлетворяться такими выраженiями, какъ: "часто вспоминаю добрый, старый Кембриджъ" или "всeхъ благъ, мой маленькiй цвeточекъ, жму лапу". Она сообщала, что служитъ, машинка да стенографiя, что съ Ириной очень трудно, - сплошная истерiя, что у отца ничего путнаго не вышло съ газетой, и онъ теперь налаживаетъ издательское дeло, что въ домe иногда не бываетъ ни копeйки, и очень грустно, что масса знакомыхъ, и очень весело, что трамваи въ Берлинe зеленые, и что въ теннисъ берлинцы играютъ въ крахмальныхъ воротничкахъ и подтяжкахъ. Мартынъ терпeлъ, терпeлъ, протерпeлъ лeто, осень и зиму, и какъ-то, въ апрeльскiй день, объявилъ дядe Генриху, что eдетъ въ Берлинъ. Тотъ надулся и сказалъ недовольно: "Мнe кажется, дружокъ, что это лишено здраваго смысла. Ты всегда успeешь увидeть Европу, - я самъ думалъ осенью взять васъ, тебя и твою мать, въ Италiю. Но вeдь нельзя безъ конца валандаться. Короче, - я хотeлъ тебe предложить попробовать твои молодыя силы въ Женевe". - (Мартынъ хорошо зналъ о чемъ рeчь, - уже нeсколько разъ выползалъ, крадучись, этотъ жалкiй разговоръ о какомъ-то коммерческомъ домe братьевъ Пти, съ которыми дядя Генрихъ былъ въ дeловыхъ сношенiяхъ), "попробовать твои молодыя силы, - повторилъ дядя Генрихъ. - Въ этотъ жестокiй вeкъ, въ этотъ вeкъ очень практическiй, юноша долженъ научиться зарабатывать свой хлeбъ и пробивать себe дорогу. Ты основательно знаешь англiйскiй языкъ. Иностранная корреспонденцiя - вещь {152} крайне интересная. Что же касается Берлина... Ты вeдь не очень силенъ въ нeмецкомъ, - не такъ ли? Не вижу, что ты будешь тамъ дeлать". "Предположимъ, что ничего". - угрюмо сказалъ Мартынъ. Дядя Генрихъ посмотрeлъ на него съ удивленiемъ. "Странный отвeтъ. Не знаю, что твой отецъ подумалъ бы о подобномъ отвeтe. Мнe кажется, что онъ, какъ и я, былъ бы удивленъ, что юноша, полный здоровья и силъ, гнушается всякой работы. Пойми, пойми, поспeшно добавилъ дядя Генрихъ, замeтивъ, что Мартынъ непрiятно побагровeлъ, - я вовсе не мелоченъ. Я достаточно богатъ, слава Богу, чтобы тебя обезпечить, - я себe дeлаю изъ этого долгъ и счастье, - но съ твоей стороны было бы безумiемъ не работать. Европа проходитъ черезъ неслыханный кризисъ, человeкъ теряетъ состоянiе въ мгновенiе ока. Это такъ, ничего не подeлаешь, надо быть ко всему готовымъ". "Мнe твоихъ денегъ не нужно", тихо и грубо сказалъ Мартынъ. Дядя Генрихъ сдeлалъ видъ, будто не разслышалъ, но его глаза налились слезами. "Неужели, - спросилъ онъ, - у тебя нeтъ честолюбiя? Неужели ты не думаешь о карьерe? Мы, Эдельвейсы, всегда умeли работать. Твой дeдъ былъ сначала бeднымъ домашнимъ учителемъ. Когда онъ сдeлалъ предложенiе твоей бабушкe, ея родители прогнали его изъ дому. И вотъ - черезъ годъ онъ возвращается директоромъ экспортной фирмы, и тогда, разумeется, всe препятствiя были сметены..." "Мнe твоихъ денегъ не нужно, - еще тише повторилъ Мартынъ, - а насчетъ дeдушки - это все глупая семейная легенда, - и ты это знаешь". "Что съ нимъ, что съ нимъ, - съ испугомъ забормоталъ дядя Генрихъ. - Какое ты имeешь {153} право меня такъ оскорблять? Что я тебe сдeлалъ худого? Я, который всегда"... - "Однимъ словомъ, я eду въ Берлинъ", - перебилъ Мартынъ, и, дрожа, вышелъ изъ комнаты.