XXXII.
Вечеромъ было примиренiе, объятiя, сморканiе, разнeженный кашель, - но Мартынъ настоялъ на своемъ. Софья Дмитрiевна, чувствуя его тоску по Сонe, оказалась его сообщницей и бодро улыбалась, когда онъ садился въ автомобиль.
Какъ только домъ скрылся изъ вида, Мартынъ перемeнился мeстами съ шоферомъ и легко, почти нeжно держа руль, словно нeчто живое и цeнное, и глядя, какъ мощная машина глотаетъ дорогу, испытывалъ почти то же, что въ дeтствe, когда, сeвъ на полъ, такъ, чтобы педали рояля пришлись подъ подошвы, держалъ между ногъ табуретъ съ круглымъ вращающимся сидeнiемъ, орудовалъ имъ, какъ рулемъ, бралъ на полномъ ходу восхитительные повороты, еще и еще нажималъ педаль (рояль при этомъ гукалъ) и щурился отъ воображаемаго вeтра. Затeмъ, въ поeздe, въ нeмецкомъ вагонe, гдe въ простeнкахъ были небольшiя карты, какъ разъ тeхъ областей, по которымъ данный поeздъ не проходилъ, - Мартынъ наслаждался путешествiемъ, eлъ шоколадъ, курилъ, совалъ окурокъ подъ желeзную крышку пепельницы, полной сигарнаго праха. Къ Берлину онъ подъeзжалъ вечеромъ и, глядя прямо изъ вагона на уже освeщенныя улицы, пережилъ снова давнишнее {154} дeтское впечатлeнiе Берлина, счастливые жители котораго могутъ хоть каждый день смотрeть на поeздъ баснословного слeдованiя, плывущiй по черному мосту надъ ежедневной улицей, и вотъ этимъ отличался Берлинъ отъ Петербурга, гдe желeзнодорожное движенiе скрывалось, какъ нeкое таинство. Но черезъ недeлю, когда онъ къ городу присмотрeлся, Мартынъ былъ уже безсиленъ возстановить тотъ уголъ зрeнiя, при которомъ черты показались знакомы, - какъ при встрeчe съ человeкомъ, годами невидeннымъ, признаешь сперва его обликъ и голосъ, а присмотришься - и тутъ же наглядно продeлывается все то, что незамeтно продeлало время, мeняются черты, разрушается сходство, и сидитъ чужой человeкъ, самодовольный поглотитель небольшого и хрупкаго своего двойника, котораго отнынe уже будетъ трудно вообразить, - если только не поможетъ случай. Когда Мартынъ нарочно посeщалъ тe улицы въ Берлинe, тотъ перекрестокъ, ту площадь, которые онъ видeлъ въ дeтствe, ничто, ничто не волновало душу, но зато, при случайномъ запахe угля или бензиннаго перегара, при особомъ блeдномъ оттeнкe неба сквозь кисею занавeски, при дрожи оконныхъ стеколъ, разбуженныхъ грузовикомъ, онъ мгновенно проникался тeмъ городскимъ, отельнымъ, блeдно-утреннимъ, чeмъ нeкогда пахнулъ на него Берлинъ. Игрушечные магазины на когда-то нарядной улицe порeдeли, осунулись, локомотивы въ нихъ были теперь поменьше, поплоше. Мостовая на этой улицe была разворочена, рабочiе въ жилеткахъ сверлили, дымили, рыли глубокiя ямы, такъ что приходилось пробираться по мосткамъ, а иногда даже по рыхлому песку. Въ пассажномъ {155} паноптикумe потеряли свою страшную прелесть человeкъ въ саванe, энергично выходящiй изъ могилы, и желeзная женщина для чрезвычайной пытки. Когда Мартынъ пошелъ искать на Курфюрстендамe тотъ огромный скэтингъ-ринкъ, отъ котораго остались въ памяти: гремучiй раскатъ колесиковъ, красная форма инструкторовъ, раковина оркестра, соленый тортъ-мокка, подававшiйся въ круговыхъ ложахъ, и па-де-патинеръ, которое онъ танцовалъ подъ всякую музыку, подгибая то правый, то лeвый роликъ, и Богъ ты мой, какъ онъ разъ шлепнулся, - оказалось, что все это исчезло безслeдно. Курфюрстендамъ измeнился тоже, возмужалъ, вытянулся, и гдe-то - не то подъ новымъ домомъ, не то на пустырe, - была могила большого тенниса въ двадцать площадокъ, гдe раза два Мартынъ игралъ съ матерью, которая, подавая снизу мячъ, говорила яснымъ голосомъ "плэй" и, бeгая, шуршала юбкой. Теперь, не выходя изъ города, онъ добирался до Груневальда, гдe жили Зилановы, и отъ Сони узнавалъ, что безсмысленно eздить за покупками къ Вертхайму, и что вовсе не обязательно посeщать Винтергартенъ, - гдe нeкогда высокiй потолокъ былъ, какъ дивное звeздное небо, и въ ложахъ, у освeщенныхъ столиковъ, сидeли прусскiе офицеры, затянутые въ корсеты, а на сценe двeнадцать голоногихъ дeвицъ пeли гортанными голосами и, держась подруки, переливались справа налeво и обратно и вскидывали двeнадцать бeлыхъ ногъ, и маленькiй Мартынъ тихо охнулъ, узнавъ въ нихъ тeхъ миловидныхъ, скромныхъ англичанокъ, которыя, какъ и онъ, бывали по утрамъ на деревянномъ каткe.
Но пожалуй самымъ неожиданнымъ въ этомъ новомъ, {156} широко расползавшемся Берлинe, такомъ тихомъ, деревенскомъ, растяпистомъ по сравненiю съ гремящимъ, яснымъ и наряднымъ городомъ Мартынова дeтства, самымъ неожиданнымъ въ немъ была та развязная, громкоголосая Россiя, которая тараторила повсюду - въ трамваяхъ, на углахъ, въ магазинахъ, на балконахъ домовъ. Лeтъ десять тому назадъ, въ одной изъ своихъ пророческихъ грезь (а у всякаго человeка съ большимъ воображенiемъ бываютъ грезы пророческiя, такова математика грезъ), петербургскiй отрокъ Мартынъ снился себe самому изгнанникомъ, и подступали слезы, когда, на воображаемомъ дебаркадерe, освeщенномъ причудливо тускло, онъ невзначай знакомился - съ кeмъ?.. - съ землякомъ, сидящимъ на сундукe, въ ночь озноба и запозданiй, и какiе были дивные разговоры! Для роли этихъ земляковъ онъ попросту бралъ русскихъ, замeченныхъ имъ во время заграничной поeздки, - семью въ Бiаррицe, съ гувернанткой, гувернеромъ, бритымъ лакеемъ и рыжей таксой, замeчательную бeлокурую даму въ берлинскомъ Кайзергофe, или въ коридорe нордъ-экспресса стараго господина въ черной мурмолкe, котораго отецъ шопотомъ назвалъ "писатель Боборыкинъ", - и, выбравъ имъ подходящiе костюмы и реплики, посылалъ ихъ для встрeчъ съ собой въ отдаленнeйшiя мeста свeта. Нынe эта случайная мечта - слeдствiе Богъ вeсть какой дeтской книги - воплотилась полностью и, пожалуй, хватила черезъ край. Когда, въ трамваe, толстая расписная дама уныло повисала на ремнe и, гремя роскошными русскими звуками, говорила черезъ плечо своему спутнику, старику въ сeдыхъ усахъ: "Поразительно, прямо поразительно, - ни {157} одинъ изъ этихъ невeжъ не уступитъ мeсто", - Мартынъ вскакивалъ и, съ сiяющей улыбкой повторяя то, что нeкогда въ отроческихъ мечтахъ случайно прорепетировала, восклицалъ: "Пожалуйста!" - и, сразу поблeднeвъ отъ волненiя, повисалъ въ свою очередь на ремнe. Мирные нeмцы, которыхъ дама звала невeжами, были все усталые, голодные, работящiе, и сeрые бутерброды, которые они жевали въ трамваe, пускай раздражали русскихъ, но были необходимы: настоящiе обeды обходились дорого въ тотъ годъ, и, когда Мартынъ мeнялъ въ трамваe долларъ, - вмeсто того, чтобы на этотъ долларъ купить доходный домъ, - у кондуктора отъ счастья и удивленiя тряслись руки. Доллары Мартынъ зарабатывалъ особымъ способомъ, которымъ очень гордился. Трудъ былъ, правда, каторжный. Съ мая, когда онъ на этотъ трудъ набрелъ (благодаря милeйшему русскому нeмцу Киндерману, уже второй годъ преподававшему теннисъ случайнымъ богачамъ), и до середины октября, когда онъ вернулся на зиму къ матери, и потомъ опять цeлую весну, - Мартынъ работалъ почти ежедневно съ ранняго утра до заката, - держа въ лeвой рукe пять мячей (Киндерманъ умeлъ держать шесть), посылалъ ихъ по одному черезъ сeтку все тeмъ же гладкимъ ударомъ ракеты, межъ тeмъ, какъ напряженный пожилой ученикъ (или ученица) по ту сторону сeтки старательно размахивался и обыкновенно никуда не попадалъ. Первое время Мартынъ такъ уставалъ, такъ ныло правое плечо, такъ горeли ноги, что, придя домой, онъ сразу ложился въ постель. Отъ солнца волосы посвeтлeли, лицо потемнeло, - онъ казался негативомъ самого себя. Маiорская вдова, его квартирная хозяйка, {158} отъ которой онъ для пущей таинственности скрывалъ свою профессiю, полагала, что бeдняга принужденъ, какъ, увы, многiе интеллигентные люди, заниматься чернымъ трудомъ, таскать камни, напримeръ (отсюда загаръ), и стeсняется этого, какъ всякiй деликатный человeкъ. Она деликатно вздыхала и угощала его по вечерамъ колбасой, присланной дочерью изъ померанскаго имeнiя. Была она саженнаго роста, краснолицая, по воскресеньямъ душилась одеколономъ, держала у себя въ комнатe попугая и черепаху. Мартына она считала жильцомъ идеальнымъ: онъ рeдко бывалъ дома, гостей не принималъ и не пользовался ванной (послeднюю замeняли сполна душъ въ клубe и груневальдское озеро). Эта ванна была вся снутри облeплена хозяйскими волосами, сверху на веревкe зловонно сохли безымянныя тряпки, а рядомъ у стeны стоялъ старый, пыльный, поржавeвшiй велосипедъ. Впрочемъ добраться до ванны было мудрено: туда велъ длинный, темный, необыкновенно угластый коридоръ, заставленный всякимъ хламомъ. Комната же Мартына была вовсе не плохая, очень забавная, съ такими предметами роскоши, какъ пiанино, споконъ вeка запертое на ключъ, или громоздкiй, сложный барометръ, испортившiйся года за два до послeдней войны, - а надъ диваномъ, на зеленой стeнe, какъ постоянное, благожелательное напоминанiе, вставалъ изъ беклиновскихъ волнъ тотъ же голый старикъ съ трезубцемъ, который - въ рамe попроще - оживлялъ гостиную Зилановыхъ. {159}