— Михаилъ Михайловичъ, какъ располагаете, годится это мѣсто для вашихъ ангаровъ?
Арановъ разсѣяннымъ взглядомъ окинулъ островъ. Онъ, какъ и всегда, отвѣтилъ не сразу.
— Да, конечно, — и, помолчавъ, точно что то вычисляя, добавилъ, — я пойду отмѣчу мѣста ангаровъ и мастерскихъ. Медлить не будемъ. Онъ сталъ спускаться съ плоскогорья. Ранцевъ слѣдилъ за нимъ, потомъ повернулся къ Нордекову.
— Георгiй Димитрiевичъ, — сказалъ онъ, — вызывайте своихъ офицеровъ и унтеръ-офицеровъ, разбивайте лагерь на слѣдующей террасѣ, за скалистымъ гребнемъ.
Онъ пошелъ показать Нордекову, какъ хотѣлъ бы онъ, чтобы былъ разбитъ лагерь.
— Понимаете, я требую… Порядокъ, какъ въ Красномъ Селѣ…
Онъ оглянулся назадъ. У бѣлой мазанки, возлѣ тына, совсѣмъ старики станичники стояли. Агафошкйнъ въ бѣлыхъ панталонахъ и въ длинномъ кителѣ, въ соломенной шляпѣ и Тпрунька. Онъ снялъ винтовку и шашку и, нагнувшись къ землѣ, что то показывалъ, разводя руками, набирая пальцами жирную землю и бросая ее.
Ранцевъ хотѣлъ было позвать Тпруньку, чтобы онъ показывалъ дальше островъ, да ему жаль стало отрывать старика отъ интересной бесѣды съ давно невиданнымъ станичникомъ, да и не къ чему было — островь вотъ онъ — весь былъ какъ на ладони.
V
Работа на острову кипѣла.
Въ яркомъ пеклѣ и нестерпимомъ блескѣ точно застывшаго моря, презирая зной и отвѣсные лучи солнца, сновали взадъ и впередъ понтоны. Полуголые люди съ пѣнiемъ и криками тащили тяжелые ящики на берегъ. Стучали топоры.
Ранцевъ издали съ горы смотрѣлъ на работу. Гласовскiй хоръ выгружалъ большой ящикъ съ грузовикомъ.
Работа не спорилась. Вдругъ произошло движенiе.
Въ знойномъ воздухѣ народилась пѣсня. Люди взялись за канаты.
Теноръ Кобылинъ въ однихъ трусикахъ, бѣлотѣлый, блистая стеклами пенсне, завелъ старую бурлацкую.
И дружно грянулъ хорошо спѣвшiйся хоръ:
Ящикъ ползъ на берегъ. Звонкiй раздался восторженный голосъ: — Вотъ тебѣ, братцы, и Атлантическiй океанъ… Что Волга матушка… А ну, робя, дальше:
Ранцевъ издали наблюдалъ рабочихъ. Годы изгнанiя слетѣли съ этихъ людей. Какъ птица, выпущенная на волю, они пѣли, отдаваясь звукамъ своихъ пѣсень, какъ выпущенный на волю звѣрь, томившiйся въ клѣткѣ, они радовались счастью, быть собою, наконецъ, осознать себя Русскими, на Русской землѣ! Они остановились и, точно отвѣчая мыслямъ Ранцева, взглянули на гордо рѣявшiй надъ горою громадный Русскiй флагъ. Ихъ голоса были отчетливо слышны наверху.
— Гдѣ Русскiе, тамъ и Волга, — восторженно крикнулъ въ юношескомъ задорѣ Кобылинъ.
— А кубанца видали, братцы?
— Робинзонъ, настоящiй Робинзонъ!
— Нѣтъ, братцы, почище будетъ Робинзона. И какъ ладно все у него устроено. Я въ хатѣ былъ. Ну чисто Ледяной походъ мнѣ напомнило. Славный дѣдъ. И не томился, цѣлый годъ одинъ живучи.
— Не томился, потому что вѣрилъ.
— Вѣримъ и мы…
— А почтенный старикъ. Все скулилъ, вишь ты пчелъ тутъ нѣтъ. Хуть бы, говоритъ, морскiя какiя ни на есть пчелы набрели, я и ихъ бы замордовалъ.
Съ трескомъ отдирались доски, обнажая грузовикъ. Мишель Строговъ наливалъ эссенцiю, сейчасъ и поѣдетъ. Негдѣ было подняться.
— Вы по руслу попробуйте, Мишель, — кричали ему. — Не топко.
— Лучше по доскамъ. Доски можно подложить.
— Куда же по доскамъ. Не выдержатъ никакъ доски. Тонкiя вѣдь.
— Стойте, Мишель, мы вамъ подкопаемъ сейчасъ. Лопаты достали.
Ранцевъ сталъ спускаться внизъ, чтобы дать указанiя, что и куда возить.
Цѣлую недѣлю и все такимъ же живымъ и бодрымъ темпомъ шла разгрузка парохода. Капитанъ Ольсоне поглядывалъ на небо, справлялся съ барометромъ и поторапливалъ рабочихъ. Работали въ три смѣны и днемъ и ночью. Съ парохода свѣтили прожекторами и въ ихъ лучахъ непохожими на людей были рабочiе на пустынномъ острову.