Во главѣ одного изъ Петербургскихъ отрядовъ были поставлены полковники Нордековъ и Парчевскiй. Такъ какъ людей въ отряды должны были подбирать по своему желанiю сами начальники, — Ранцевъ только осматривалъ ихъ и утверждалъ выборъ, — Нордековъ взялъ въ свой «экипъ» Мишеля Строгова. Очъ же сравнительно недавно былъ въ Петербургѣ и могъ быть полезенъ своими знанiями совѣтской жизни.
Ранцевъ, осматривая и провѣряя составъ отрядовъ, остановился противъ Мишеля и долго внимательно смотрѣлъ въ узко поставленные глаза будущаго боксера, горящiе недобрымъ, волевымъ блескомъ. Потомъ коснулся пальцами груди Мишеля и отпячивая его назадъ, сказалъ тономъ, не допускающимъ возраженiй:
— Отставить… Георгiй Димитрiевичъ, вы замѣните Александра Нордекова другимъ Петербуржцемъ. Нордековъ останется на острову.
Полковникъ ничего не возразилъ. Онъ понималъ: — дисциплина… они были въ строю.
Вечеромъ онъ пошелъ объясняться съ Ранцевымъ.
— Петръ Сергѣевичъ, я къ вамъ, — просовывая голову въ палатку Ранцева, сказалъ Нордековъ.
— Прошу.
Ранцевъ сидѣлъ на складномъ стулѣ подлѣ небольшого стола. На столѣ были разложены карты крупнаго масштаба, надъ ними въ свинтномъ походномъ подсвѣчникѣ горѣла свѣча. Ранцевъ пересѣлъ на низкую койку, стоявшую въ глубинѣ палатки и пододвинулъ стулъ полковнику.
— Что имѣете доложить?…
— Я, собственно, по поводу моего сына Шуры.
— Ну… Такъ въ чемъ же дѣло?…
— Я бы хотѣлъ взять его въ мой экипъ.
— Вы знаете, для чего эти отряды?
— Догадываюсь.
— Эти отряды на аэропланахъ полетятъ въ Россiю… Они тамъ будутъ готовить возстанiе. Они жестокою местью подавляющимъ возстанiе будутъ помогать возставшимъ. Они будутъ работать, окруженные самымъ утонченнымъ сыскомъ, окруженные доносчиками и шпiонами. Вы понимаете, какая должна быть спайка между всѣми членами отряда. Отрядъ долженъ быть, какъ тѣло одного человѣка. Онъ долженъ имѣть одну душу, одну вѣру, одно устремленiе.
— Я отлично все это усвоилъ… Шура мнѣ сынъ.
— Вы ручаетесь за него? — строго спросилъ Ранцевъ и прямо, неломающимся взглядомъ посмотрѣлъ въ глаза Нордекову.
Съ минуту такъ, молча, они смотрѣли въ глаза другъ другу. И въ эту минуту вся жизнь на виллѣ «Les Coccinelles» прошла передъ Нордековымъ. Мамочка съ ея «винтиками»… жена Ольга Сергѣевна, Леночка — «совдепка», и наверху въ комнатѣ-гробу странный, невѣдомый, «волевой», современный, новый человѣкъ, сынъ и не сынъ Мишель Строговъ, никогда не назвавшiй его отцомъ, или папой, никогда не назвавшiй мать мамой, не открывшiй никому своей души, рѣзко дерзившiй бабушкѣ и всѣмъ имъ чужой и непонятный. Будущiй чемпiонъ бокса и миллiонеръ — вотъ все, что зналъ про него полковникъ.
Нордековъ медленно всталъ со стула, опустилъ глаза и тихо сказалъ:
— Извиняюсь, что побезпокоилъ.
Согнувшись онъ вышелъ изъ палатки и пошелъ къ себѣ. Мишель его ожидалъ.
— На чемъ же порѣшили? — спросилъ, непринужденно улыбаясь, Мишель.
— Ты останешься, Шура.
— Хны… Это еще что такое!.. Да просто я не желаю оставаться на этомъ проклятомъ острову… Мнѣ надо начинать мою карьеру. Я не хочу.
— Такъ надо… Такъ будетъ лучше, — кротко сказалъ полковникъ.
Мишель сжалъ кулаки и, сдвинувъ узкiя брови, съ большимъ гнѣвомъ выкрикнулъ:
— Ну это мы еще посмотримъ. Я ему покажу… сѣдому чорту.
Онъ вышелъ изъ палатки отца и, заложивъ руки въ карманы, пошелъ «волевой» походкой по лагерю, освѣщенному электрическими фонарями.
Какими то чудовищами, точно изваянiя великановъ чернѣли, освѣщенныя отблесками фонарей, базальтовыя скалы. Между ними, какъ огромные китайскiе бумажные фонари пузырями свѣтились палатки. Въ нихъ слышно было бормотанiе и разговоръ. Во всѣхъ тридцати «экипахъ» протверживали урокъ «гголит-грамоты», заданный утромъ полковникомъ Субботинымъ.