VII
Мишель Строговъ былъ серьезно уязвленъ и оскорбленъ тѣмъ, что его отставили изъ отряда его отца. На острову оставалось немало народа, не попавшаго въ «экипы». Но это были люди, оставленные для службы на острову. Это были тѣ, кому просто не хватило мѣста. Мишель же былъ избранъ и отставленъ. Онъ и сейчасъ ощущалъ оскорбительное прикосновенiе пальцевъ Ранцева, когда тотъ осадилъ его изъ шеренги Нордековскаго «экипа». Сначала онъ почувствовалъ себя хуже другихъ и это его поразило. Онъ такъ привыкъ считать, что онъ лучше и умнѣе всѣхъ, что согласиться съ тѣмъ, что онъ могъ быть признанъ для чего бы то ни было негоднымъ, онъ не могъ. И привычная гордость скоро подсказала ему, что онъ отставленъ изъ личныхъ счетовъ, что съ нимъ сдѣлана величайшая несправедливость, и онъ возненавидѣлъ Ранцева со всею силою своей невѣрующей души. Онъ все это время мало интересовался тѣмъ, что дѣлалось въ отрядѣ, машинально исполняя тѣ работы, куда его привлекали вмѣстѣ съ другими. Теперь онъ сталъ присматриваться, прислушиваться и отгадывать, какая была конечная цѣль всѣхъ сложныхъ работъ, шедшихъ на острову. Догадываться было нетрудно, да теперь этого никто и не скрывалъ. Это была подготовка къ жестокой борьбѣ съ большевиками, къ освобожденiю отъ ихъ ига Россiи.
Мишель Строговъ былъ равнодушенъ къ Россiи. Онъ пошелъ въ отрядъ не для работы, но для раскрытiя тайны, для продажи этой тайны кому то и полученiя тѣхъ крупныхъ денегъ, которыя ему были нужны для его настоящей карьеры современнаго человѣка — карьеры боксера.
Тайна была наполовину раскрыта, но для реализацiи ея нужно было покинуть этотъ островъ. Только въ Европѣ, или въ Америкѣ онъ могъ разсчитывать хорошо продать узнанную имъ тайну. Его отставили отъ полета съ острова и этимъ преградили ему возможность реализовать добытыя имъ свѣдѣнiя, Мишель Строговъ ни съ кѣмъ не дружилъ. Онъ держался ближе къ своимъ сверстникамъ, каковыми были Фирсъ Агафошкинъ, князь Ардаганскiй, теноръ Кобылинъ и еще нѣсколько молодыхъ людей. Онъ пытался посвятить ихъ въ свои планы, открыть имъ свои идеалы, но даже Фирсъ его не понялъ. Всѣ горѣли одною идеей, всѣ были увлечены одною мечтою — спасенiемъ Родины. У всѣхъ на языкѣ были сказанныя, кажется, Муссолини слова: «все для Родины, все черезъ Родину, все на Родинѣ«. Это слово, чуждое пониманiю Строгова, бывшаго въ полномъ смыслѣ этого слова человѣкомъ безъ отечества, дико звучало для Мишеля… Но кругомъ только объ этомъ и говорили. Фирсъ изучалъ евангелiе и на на насмѣшку Мишеля Строгова сказалъ съ тихимъ укоромъ:
— Я изъ послушанiя дѣдушкѣ никакъ не выйду, а вамъ стыдно — вы образованный.
Ближе всѣхъ былъ князь Ардаганскiй. Именно потому онъ сталъ ближе всѣхъ, что онъ былъ, какъ самый ярый противобольшевикъ, дальше всѣхъ отъ Мишеля. Но князь былъ очень добрый, очень вѣрующiй человѣкъ и онъ считалъ своимъ долгомъ обуздать и укротить Мишеля, успокоить его и помочь ему. Мишель не открывался ему вполнѣ, но князь догадывался, какая буря бушевала въ душѣ Мишеля.
Мишель пытался съ разными людьми и молодыми и старыми говорить о томъ, что его волновало: — о боксѣ, о чемпiонатахъ разнаго рода, о миллiонахъ, которые теперь можно такъ легко «сдѣлать». Его не понимали.
— На что мнѣ миллiоны, когда у меня не будетъ Родины, — сказалъ Мишелю Кобылинъ.
— Самое сладкое въ жизни — это умереть за Родину, — сказалъ князь Ардаганскiй. — Я училъ это въ школѣ, но тогда я этого не понималъ. Здѣсь я это понялъ.
— Я бы хотѣлъ быть такимъ, какъ Ранцевъ, — сказалъ корнетистъ Ковалевъ. — Бѣднымъ, но честньшъ. Рыцаремъ… Офицеромъ…
Спорить было безполезно. Эти люди никогда не поняли бы его. Надо было молчать. Кругомъ шла дѣятельная жизнь и хотѣлъ или не хотѣлъ Мишель, она втягивала его въ себя и заставляла работать, молча, стиснувъ зубы, затаивъ въ себѣ месть Ранцеву и всѣмъ этимъ Донъ-Кихотамъ, какъ называлъ Мишель всѣхъ офицеровъ острова.
Съ необыкновеннымъ, суровымъ педантизмомъ Ранцевъ наблюдалъ, чтобы всѣ люди были на занятiяхъ, а занятiя шли согласно съ составленнымъ имъ росписанiемъ. Для большинства, прошедшаго Галлиполiйскую Кутеповскую школу, этотъ педантизмъ не былъ ни страшенъ, ни новъ. Отъ него, правда, отвыкли. Онъ показался по началу тяжелымъ, но незамѣтно впряглись въ работу, и время полетѣло съ невѣроятною быстротою. Некогда было задумываться и критиковать, да и критиковать было нелегко: — все было разумно поставлено.