Въ опустѣвшей церкви онѣ служили панихиду. Батюшка возносилъ моленiя проникновенно и красиво. Дiаконъ — Ольга Сергѣевна теперь совсѣмъ забыла, что онъ уланскiй штабсъ-ротмистръ, — пѣлъ за хоръ, не всегда въ тонъ и не все вѣрно, но съ такимъ чувствомъ, что Ольга Сергѣевна искренно и, уже не скрывая своихъ слезъ, плакала, и плакали съ нею Анеля и Лидiя Петровна.
Когда дiаконъ сладкимъ баскомъ заливался: «Бога никто же, видѣ нигдѣ же, на Hero же ангельскiя не смѣютъ взирати», Ольга Сергѣевна чувствовала трепетъ во всемъ тѣлѣ. Она не видѣла Бога, но ощущала всею душою своею Его незримое присутствiе и понимала, какъ она ошибалась, считая, что это не настоящее. Все: и
церковь и дiаконъ было именно настоящее, такое, какъ надо, угодное Богу.
Она шла домой съ поднятою головой, увѣренная, что Господь услышалъ ея молитвы и что вотъ сейчасъ, Онъ пошлетъ ей какое-то знаменiе и скажетъ ей, что самое ужасное, что можетъ быть въ жизни — уходъ человѣка близкаго навсегда, такъ что ужъ никогда и никакъ его и не увидишь, ее миновало.
Въ тупичкѣ ихъ переулка она встрѣтилась съ рѣдкимъ гостемъ виллы «Les Coccinelles» — почтальономъ. Онъ сказалъ, что у него для нея есть денежный переводъ, и вернулся съ нею на дачу.
Почтальонъ принесъ обусловленные пенсiонные тысячу франковъ за мужа и пятьсотъ за сына.
Ольга Сергѣевна приняла деньги, росписалась на карточкѣ, дала почтальону на чай и, не отвѣчая на разспросы мамочки, прошла въ свою комнату. Ей надо было собраться съ мыслями.
Что все это значило?.. Они погибли … Но тогда что же значила и чего стоила ея молитва? Они не могли погибнуть … Общество выплачиваетъ пенсiи … Что же это за такое честное и богатое общество, не стѣсняющееся въ расходахъ и, безъ напоминанiя, безъ просьбъ, безъ суда платящее то, что обязалось, безъ писаннаго контракта? Если всѣ они погибли, такъ и концы въ воду. Кто же тогда платитъ? Это выходило совсѣмъ не по современному. Слишкомъ по старинному честно. He практично честно. А что если ея первая догадка была правильна и общество «Атлантида» совсѣмъ не кинематографическое общество, но общество политическое, и она получаетъ пенсiю за погубленныхъ людей … отъ большевиковъ … Большевики станутъ платить деньги за убитыхъ ими людей! О! Никогда!.. Ну, а если?.. Это нѣчто совсѣмъ непонятное, что-то вродѣ пресловутаго «треста?»..
Ольга Сергѣевна вынула изъ сумочки деньги и пересмотрѣла ихъ. Ей пришла въ голову дикая мысль, что большевицкiя деньги должны быть особенныя. Но деньги были, какъ всегда деньги съ почты, — старенькiе, исколотые булавками, сотенные, пестрые, засаленные билеты и ничего въ нихъ страшнаго не было.
Но почему-то эти деньги укрѣпили зародившуюся въ Ольгѣ Сергѣевнѣ надежду, что ея мужъ и сынъ живы и увѣренность, что они поѣхали на большое политическое дѣло, о которомъ надо молчать.
XVI
Леночка быстро сдружилась съ новой жилицей, Софи Земпель. Онѣ стали «ами». Это трогало Леночку. По предложенiю Земпель онѣ вмѣстѣ ѣздили въ Сорбонну, и Леночка, изъ пятаго въ десятое понимая то, что тамъ читалось, съ увлеченiемъ слушала самыя разнообразныя лекцiи. Она просвѣщалась въ Ассиро-Вавилонскомъ искусствѣ, слушала о Португальской поэзiи, о банковскихъ операцiяхъ и разъ даже прослушала лекцiю о «кривыхъ второго порядка».
Эти лекцiи, все исключительно матерiалистическiя, — такой подборъ дѣлала Софи Земпель, — говорили Леночкѣ, что, если во Францiи и нѣтъ того богоборчества, которое она наблюдала въ совѣтской республикѣ, то есть, пожалуй, еще худшее, игнорированiе, забвенiе Бога, отрицанiе надобности въ Немъ, въ Его помощи.
Наука все объясняла, наука до всего дошла и все собою покрывала.
Эта наука, безпорядочныя, безалаберныя лекцiи, прослушанныя Леночкой въ Сорбоннѣ, упали на ея изуродованную душу, какъ дрожжи въ тѣсто. Въ ней произошелъ переломъ и создалась своя теорiя жизни и смерти, тоже своего рода «винтики», какiе были у Неонилы Львовны. Много способствовалъ этому и кинематографъ, посѣщаемый ею по вечерамъ. Она видѣла говорящiя тѣни на экранѣ. И ей становилось страшно. Особенно жутко было, когда она знала, что артистъ или артистка, показываемые на экранѣ, умерли. А она слышала ихъ голосъ, видѣла образъ, двигавшiйся по полотну. Она выходила въ толпѣ изъ кинематографа, спѣшила на подземную дорогу, мчалась къ своему вокзалу, чтобы ѣхать домой, а сама брезгливо жалась отъ людей. Ей казалось, что она чувствуетъ запахъ тлѣнiя ихъ тѣлъ, совсѣмъ, какъ тогда, когда она на салазкахъ везла полуразложившiйся трупъ матери, чтобы зарыть его на кладбищѣ города Троцка. Ей казалось, что жизни собственно и нѣтъ. Это не живые люди ее окружаютъ, но тѣни, какъ въ кинематографѣ. Людскiя тѣни прошли и проходятъ безконечными вереницами по улицамъ мiрового города, появляются и исчезаютъ. И вотъ тотъ, что только что, выходя изъ вагона, толкнулъ ее, онъ испарится въ ночномъ туманѣ и исчезнетъ навсегда. Изъ какой-то гадкой слизи возникали люди и разваливались, распадались опять въ вонючую слизь. Эта мысль стала ее преслѣдовать и уже было не до миллiоновъ. Стало страшно жить.