На обширномъ дворѣ Сорбонны Леночка видѣла разноплеменную молодежь, съ веселымъ говоромъ разбѣгавшуюся по гулкимъ корридорамъ и обширнымъ аудиторiямъ. Она видѣла негровъ и китайцевъ, англичанокъ и американокъ, учившихся вмѣстѣ, слушавшихъ лекцiи. Между многими было дружное товарищество. Ихъ шутки, ихъ смѣхъ, озабоченная бѣготня, вся ихъ шумная толпа напомнили Леночкѣ совѣтскiе ВУЗ-ы, но только не было среди нихъ совѣтскаго озлобленiя. Всѣ были болѣе или менѣе хорошо одѣты, и шутки и шалости этой молодежи были приличны. Леночка поняла, что тутъ, хотя у многихъ были «ами», нельзя было съ ними обойтись просто и отдаться, какъ говорилось у совѣтской молодежи «безъ черемухи», или попросить сдѣлать ребенка.
Въ полдень Леночка и Софи мчались на громыхающемъ автобусѣ, или въ душномъ вагонѣ подземной дороги куда-то за Этуаль, въ недешевый ресторанъ, гдѣ ожидалъ ихъ «ами» Софи. Подлѣ Сорбонны, въ Латинскомъ кварталѣ, было сколько угодно маленъкихъ и такихъ, казалось, Леночкѣ, симпатичныхъ студенческихъ ресторановъ и столовокъ, были и болѣе роскошные, но дешевые рестораны «Дюваля», но Софи и ея «ами» облюбовали Русскiй ресторанъ и ѣхали въ него въ шумной полуденной Парижской толпѣ, торопящейся завтракать.
Онѣ выскакивали у Этуали и, если шелъ дождь, забѣгали подъ громаду Трiумфальной арки и стояли тамъ подлѣ каменной плиты, уложенной вянущими вѣнками и букетами. Леночка со страхомъ смотрѣла, какъ металось гдѣ-то въ глубинѣ неугасимое пламя. Ей казалось, что это душа солдата сгораетъ тамъ и не можетъ найти покоя. Она думала: «значитъ, душа-то есть».
Онѣ спускались по широкому проспекту круто внизъ и входили въ маленькую, тѣсную, узкую уличку. У панели длиннымъ рядомъ стояли машины такси. Черезъ тѣсную дверь онѣ попадали въ Русскiй ресторанъ. За узкими, длинными столами вдоль стѣны на диванахъ-скамьяхъ рядами сидѣли люди. И было такъ тѣсно, какъ въ совѣтской столовкѣ. Было сумрачно и душно. Глухой гулъ и гомонъ голосовъ поражалъ послѣ притихшей въ тюлуденномъ отдыхѣ улички. Отъ табачнаго дыма першило въ горлѣ. Но на столахъ были бѣлыя скатерти и вѣжливая прислуга во фракахъ — какъ эти фраки первое время казались смѣшными Леночкѣ — спрашивала, наклоняясь надъ ухомъ:
— Вамъ борща, или пирогъ съ вязигой? Какой напитокъ прикажете? Пиво или квасъ?
Жанъ, «ами» Софи, ожидалъ ихъ и берегъ имъ мѣста. Онъ кричалъ:
— Квасъ … квасъ … Donnez-moi du kwass!.. Странный человѣкъ былъ этотъ Жанъ. Онъ былъ французъ, но хорошо говорилъ по Русски и зналъ Россiю. Онъ былъ темный брюнетъ и, какъ тщательно онъ ни брился, его щеки и подбородокъ были покрыты гладкой синевой. Подъ самыми ноздрями торчали двѣ крошечныя кисточки, точно не совсѣмъ опрятенъ былъ носъ. Лицо было безъ морщинъ, блѣдное съ нездоровыми пятнами и прыщами. Онъ носилъ большiя круглыя очки въ черной роговой оправѣ. Прислуга ресторана называла его американцемъ и пыталась заговаривать съ нимъ по-англiйски. Леночка никакъ не могла опредѣлить, ни сколько ему лѣтъ, ни правда-ли, что онъ былъ французъ. Ему можно было дать и двадцать пять и всѣ сорокъ. Леночка опредѣлила его по совѣтски: «комиссаръ» въ какомъ-нибудь хозяйственномъ учрежденiи. Здѣсь онъ могъ быть и адвокатомъ и приказчикомъ, могъ быть и просто спекулянтомъ, или бирже-вымъ зайцемъ. Софи никогда не говорила, кто такое ея «ами». Леночка не рѣшалась спросить, кто онъ.
Сидѣли такъ тѣсно, что касались колѣнями другъ друга. Леночка оглядывала ресторанъ. Въ углу подъ аркой висѣла икона въ фольгѣ. Противъ Леночки, на стѣнѣ, въ рамочкахъ были развѣшаны раскрашенныя литографiи, изображавшiя Русскихъ солдатъ въ старыхъ формахъ. Наискось отъ Леночки у стѣны сидѣлъ желчный человѣкъ, обросшiй косматой, черной бородой, съ громадными, вѣрно видавшими нечеловѣческiя муки, страдающими глазами. Онъ волновался, что ему долго не подавали кофе. И кофе ему подали въ какомъ-то странномъ приборѣ изъ стекла, напоминавшемъ химическую колбу. Въ немъ на спиртовой лампочкѣ кипятили воду. Рядомъ съ Леночкой была хорошенькая свѣтлая блондинка съ подщипанными бровями и большими выпуклыми, карими Русскими глазами. Она разсказывала скромно одѣтой бдюнеткѣ, сидѣвшей рядомъ съ нею, про какую-то Муру, устраивавшую прошлое Рождество елку, и какъ упала съ елки свѣча и сгорѣла скатерть на столѣ.