— Мура, конечно, очень огорчилась, — слышала Леночка свѣжiй голосъ блондинки сквозь гулъ ресторана. — Понимаешь … Такая непрiятность …. Надо выйти изъ положенiя …
Желчный бородачъ дымящейся папиросой тыкалъ въ кофейный приборъ и сердито говорилъ лакею во фракѣ:
— He закипаетъ вашъ кофе … А мнѣ ѣхать надо … Понимаете, ѣхать надо.
Пожилая, гладко причесанная женщина, съ такимъ прiятнымъ Русскимъ лицомъ, что Леночка заглядѣлась на нее, стояла въ глубинѣ, подъ иконой, у входа въ тѣсную гардеробную и внимательно смотрѣла, кто встаетъ, чтобы быстро подать пальто и шляпу съ тростью.
Въ этой тѣснотѣ, за тарелкой борща, на Леночку находила откровенность, и она охотно разсказывала Софи и ея «ами» про свою совѣтскую жизнь, про прiѣздъ въ Парижъ и какъ она все нашла въ Парижѣ не такимъ, какъ ей казалось въ Ленинградѣ. Она разсказывала пра бабушку съ ея «винтиками», про полковника и про Мишеля Строгова. Ей казалось теперь смѣшнымъ ея увлеченiе Мишелемъ и мечты о миллiонахъ. Сорбонна съ ея лекцiями показали ей другую жизнь. Она вдругъ умолкала и прислушивалась. Ей казалось, что на мгновенiе смолкалъ и гулъ многихъ голосовъ. Время на мигъ точно останавливалось.
«Если время подчинить себѣ«, - думала Леночка, — «и допустимъ такъ: каждая секунда, что отбиваетъ пульсъ у меня въ рукѣ, есть годъ, но только для другихъ, а не для меня».
Она смотрѣла на Жана. Ей казалось, что она видитъ, какъ на ея глазахъ быстро старѣетъ лицо Жана… Оно покрывается морщинами, желтѣетъ; посѣдѣли и полысѣли виски, стали падать волосы и уже стало лицо мертвымъ, потемнѣло, стало облѣзать … Какое ужасное зрѣлище. Обнажаются кости. И нѣтъ ничего. Маленькая лужица слизи, не больше, какъ плевокъ. Это все, что былъ Жанъ. Это все, что осталось отъ Софи, отъ нея самой. Весь ресторанъ сталъ казаться призракомъ и было жутко касаться колѣнями колѣнъ Жана.
— Что вы на меня такъ смотрите? — второй разъ спросилъ Жанъ.
Леночка встряхнулась.
— Я? … Нѣтъ, ничего … Я такъ … Представьте, какiя у меня мысли.
И она коротко и сбивчиво пересказала Жану тѣ мысли, что ее мучили.
— А да … Я это такъ понимаю, — сказалъ Жанъ и отложилъ въ сторону папиросу. — Это въ васъ говоритъ славянская душа … А какъ же тогда ваши мечты стать звѣздою экрана, заработать миллiоны?
— Я эти мечты оставила. Мнѣ надоѣла жизнь. Знаете … На мигъ это даже не стоитъ, а вѣчнаго на свѣтѣ нѣтъ ничего. Да и какъ сдѣлать эти миллiоны? Надо быстро, пока молода. Когда состарѣешься и миллiоны ни къ чему.
— Ho вы мнѣ говорили, что обладаете какою-то тайной.
— Да, говорила … Но я даже не знаю, какая это тайна! — политическая или кинематографическая.
— О, мадмуазеллль, но это же двѣ большiя разницы. Это совсѣмъ различные источники доходовъ, разная расцѣнка гонораровъ и иной рискъ.
Леночку смѣшило, какъ Жанъ говорилъ ей «мадмуазелль», совсѣмъ не по французски … Можетъ быть, онъ и, правда, американецъ, только прикидывается французомъ, чтобы его не эксплоатировали.
— Какой же рискъ?
— Какъ какой? Вы мнѣ разсказывали про кинематографическое общество «Атлантида», и вы мнѣ дали понять, что вы подозрѣваете, что это общество политическое. Такъ, по крайней мѣрѣ, вы слышали, какъ проговаривались вашъ дядя и ваша тетка. Допустимъ, что это такъ. Противъ кого можетъ быть направлено это общество?
— Противъ совѣтской республики, — не задумываясь, отвѣтила Леночка.
— Прекрасно. Но, если вы обладаете тайной, направленной противъ совѣтовъ, вы обязаны сказать объ этомъ французской полицiи или прямо въ полпредствѣ. Зто вашъ долгъ.
— Почему это мой долгъ?
— Да вы какая гражданка?
— Я васъ не понимаю.
— По паспорту?
— Паспортъ у меня совѣтскiй. Но это еще ничего не доказываетъ.
Барышня, разсказывавшая про Муру, какъ показалось Леночкѣ, что-то очень быстро собралась уходить. Она прошла мимо Леночки и брезгливо обошла ее. Это задѣло Леночку, и она съ нѣкоторымъ задоромъ и раздраженiемъ сказала: