Но все-таки «Мертвый домъ» былъ прежде всего домъ, и притомъ населенный живыми людьми. Въ немъ были комнаты, или палаты, въ немъ были покои, отдѣльныя кухни и въ нихъ старшiе изъ арестантовъ и надсмотрщики-инвалиды. Въ покояхъ были деревянныя нары, на которыя не запрещалось положить тюфячокъ и подушку, завести себѣ свое одѣяло. У каторжниковъ была собственность — сундучки съ замками, гдѣ хранилось ихъ благопрiобрѣтенное имущество и кое-какой инструментъ, потому что всѣ каторжники въ свободное время, а зимою особенно его было достаточно, занимались своимъ дѣломъ. Они зарабатывали свои деньги. Они были въ теплѣ и сыты. Пища была достаточная и приличная, а хлѣбъ славился и за острогомъ. Они были одѣты въ каторжное платье, они ходили въ ужасную баню, и когда доходило дѣло до какой-то черты — они, — правда, съ опасностью наказанiя — «гуляли», то-есть пьянствовали …
Да … «шумъ, гамъ, хохотъ, ругательства, звукъ цѣпей, чадъ и копоть, бритыя головы, клейменыя лица, лоскутныя платья, все — обруганное, ошельмованное … да, живучъ человѣкъ … Человѣкъ есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его опредѣленiе» …
Въ «Мертвомъ Домѣ«были люди, знавшiе за собою вину, совершившiе преступленiе. Можетъ быть, не сознавшiеся въ немъ, не раскаявшiеся и не раскаянные, какъ они сами про себя говорили: — «мы — народъ грамотный» …, «мы погибшiй народъ …. Не умѣлъ на волѣ жить, теперь ломай зеленую улицу, повѣряй ряды …. Не слушался отца и матери, послушайся теперь барабанной шкуры. Не хотѣлъ шить золотомъ, теперь бей камни молотомъ». Какъ ни куражились они, какъ ни фанфаронили, ни «держали свою линiю», какъ ни форсили — душа ихъ была надломлена преступленiемъ — «арестанты почти всѣ говорили ночью и бредили. Ругательства, воровскiя слова, ножи, топоры чаще всего приходили имъ въ бреду на языкъ. «Мы народъ битый», — говорили они — «у насъ нутро отбитое, оттого и кричимъ по ночамъ» …
Собранные на каторгу со всей Россiи они не сживались никогда, и сплетни, кляузы, интриги и доносы между ними процвѣтали. «Чортъ трое лаптей сносилъ, прежде чѣмъ насъ собралъ въ одну кучу», — говорили они про себя сами, а потому сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первомъ планѣ въ этой кромѣшной жизни. Никакая баба не въ состоянiи была быть такой бабой, какъ нѣкоторые изъ этихъ душегубцевъ» … «Въ острогѣ доносчикъ не подвергается ни малѣйшему униженiю, негодованiе къ нему даже немыслимо. Его не чуждаются, съ нимъ водятъ дружбу, такъ что, если бы вы стали въ острогѣ доказывать всю гадость доноса, то васъ бы совершенно не поняли» …
Таковъ былъ «Мертвый домъ», описанный Достоевскимъ.
«Человѣкъ есть существо, ко всему привыкающее» — но къ тому, что творилось на большевицкой каторгѣ, никто и никогда не могъ привыкнуть. Это не былъ даже «Мертвый домъ», — и прежде всего потому, что по существу никакого тутъ дома и не было.
На берегу широкой, полноводной, холодной рѣки, быстрыми, зеленоватыми струями несущейся къ студеному морю, большую часть года замерзшей, на опушкѣ громаднаго лѣса, наскоро, грубо и криво были накопаны ушедшiя въ землю землянки. Жалкiя трубы жалкихъ печей не могли прогрѣть ихъ холодную сырость, и въ нихъ было всегда холодно и мглисто. Зимою вода въ нихъ замерзала. Арестанты согрѣвались животнымъ тепломъ. Въ этихъ землянкахъ было нѣкоторое подобiе наръ, но этихъ наръ не хватало и на половину помѣщенныхъ въ нихъ людей, и арестанты валялись вездѣ: на полу, въ проходахъ, подъ нарами. Если въ «Мертвомъ домѣ«, описанномъ Достоевскимъ, воздухъ былъ ужасенъ «какой-то мефическiй», особенно по утрамъ, то здѣсь по настоящему не было воздуха. Его не хватало на всѣхъ обитателей землянокъ. Страшный смрадъ и вонь стояли въ землянкахъ. Отъ нихъ на смерть задыхались люди … He было утра, когда изъ землянки не таскали бы умершихъ. Здѣсь жизнь была невозможна. Люди, шатаясь, выходили по утрамъ на работы, они получали урокъ, и они знали, что имъ никогда не выполнить этого урока. Онъ былъ выше ихъ силъ. И тогда — сѣченiе каленымъ шомполомъ, клейменiе горячимъ желѣзомъ, звѣрскiя убiйства, сопровождаемыя такими кошмарными подробностями, когда разстрѣлъ уже считался роскошью.
И ни минуты наединѣ!.. Тутъ было не двѣ сотни арестантовъ, какъ въ «Мертвомъ домѣ«, но въ такихъ же холодныхъ, сырыхъ и смрадныхъ землянкахъ помѣщались десятки тысячъ мужчинъ, женщинъ и дѣтей. Населенiе цѣлой губернiи было собрано со всей Россiи и брошено сюда на умиранiе.