— Хо! Халло, хилло, хелло! Вот эта треска с помидорами! Симпатичнейшая белая морда! Откуда вы взялись здесь?
Он, по-видимому, забыл о матросах и, пошатнувшись, сел на бочку, марая липким рассолом свою синюю робу. Он икнул, изобразив на своем лице приятную улыбку, и широким взмахом руки показал мне на дверь какой-то клетушки, на которой было выведено мелом: «Captain’s room».
Кули продолжали бегать и, суетливо крича, выполняли свою работу, как будто капитана вовсе не существовало на свете. Да и вообще я удивляюсь, как они понимают его приказания даже в те часы, когда он трезв. Ни капитан, ни первый помощник не знают ни одного слова по-китайски. Они объясняются с матросами на отвратительном «пиджин-инглиш», в котором каждый выдумывает новые правила и новые слова.
— Войдите в мою каюту, войдите. Ничего, ничего — не споткнетесь. Это ящик от пива. Вот! А теперь запрем дверь на ключ… О, белому человеку надо быть осторожным… Они выпьют целый океан, если не запереть его на ключ. Перераспроклятые люди! Вы кто — немец? А, русский! Очень приятно, и, надеюсь, не служите желтолицым? Я их жгу с чертями на обед, в рваный рот их бабушки!
Он вытаскивал из всех углов каюты бутылки, склянки и стаканы. Они были всевозможных форм и цветов, заклеенные этикетками, как в аптекарском магазине. Ром, пиво, виски китайских, японских, американских и сиамских заводов.
— Пью ваше здоровье. Пейте, — сказал он. — Я капитан. Уважаемая личность. Герой. Но скажите, где мой корабль? Неужели вот эта плавучая дыра, исключенная из Ллойдовских списков! Я вас вешаю… то есть не вас, а вас — желтолицые портовые контроли.
За пять минут он третий раз говорил о «желтолицых». Они здорово ему, должно быть, досадили. В его голосе были пьяная горечь неудачника, обиженное самолюбие, задавленная ненависть.
— Я говорю вам, я бы их повесил… Можете себе представить, ведь я бросил службу в лучшей океанской фирме. Я служил в «Сорабайа Нидерландше Коммерциаль Леенье». В те времена вы бы меня не узнали. Нет! Вы бы меня не узнали. Вы это можете себе представить или нет?
— Могу, могу. Отчего же не могу представить?
— Ну, так вот… И я бросил все и поехал на Север. Восемнадцать лет, приятель, я плавал в тропиках, и пришлось отправиться чуть ли не на полюс. В прошлом году я отправился в Батавии к специалисту. Специалист говорит: «Еще два года в этом климате — и вы сгниете и счахнете». У меня началась тропическая болезнь. По-английски она называется «спрюс» («соки»). Представьте себе, друг, что у вас начинается истечение из всех слизистых оболочек — нос, рот, десны. Страшнейший понос. Глоток коньяку сгибает вас в дугу, как каракатицу. А? Вот это и есть спрюс.
Не знаю, как в тропиках, но здесь глоток коньяку совсем не сгибал его в дугу, как каракатицу. Он пил коньяк стакан за стаканом и вытирал ладонью нос. У него был красный круглый нос, похожий на вздутый волдырь, присосавшийся к лицу.
— Я надеюсь, что с переменой климата вы быстро поправитесь, — сказал я, чувствуя некоторую неловкость от этого разговора.
— Чепуха, сэр. Отчего бы мне поправиться? А если бы я и поправился, то все равно это ни к чему. Будьте уверены, что мы не доплывем до Шанхая. Это я вам говорю — я, капитан. Япошки делают в Китае что хотят. После того как Шанхай не выпустил наш пароход, они буксировали его до Чи-Фу и там приписали его порту. Знаете — «китайсыка генерала шибко люби японские деньги». Думала ли моя мамочка, что ее сын будет командовать на этой вавилонской башне? Боже мой, здесь капитан хуже последней швабры. Вы смеетесь? Я — старый капитан…
Он заплакал и стал сосать виски, тоскливо утирая слезы рукавом. С палубы к нам доносились крики, топот кули и визг лебедки. Пароход давал бестолковые гудки, вызывая отправившийся к берегу катер. Я не знал, как выбраться из каюты норвежца.
Раздался отчетливый, уверенный стук в дверь. Я увидел в стекле иллюминатора черную фуражку и скучно вежливое лицо господина Куроми.
— Прошу извинения, синчьо-сан (господин капитан), могу ли я осмелиться прервать вашу беседу?
— Тсс… вот он! Япошка-стивидор. Он был здесь, когда мы стояли в Аомори. Что ему здесь нужно? Он служит на «Асахи-мару». Где слыхано, чтобы стивидор делал указания капитану? Не слушался отца-матери, послушайся телячьей шкуры! Когда он смотрит на меня, — это как будто в мою душу впился клоп. Он назначен фирмой следить за укладкой груза, но в действительности он следит за мной. Будьте спокойны. Он обязательно донесет обо всем, что увидит, в правление «Футци-Сима». Сейчас открою! Сейчас. Пожалуйста, господин стивидор. Боже, как я рад вас видеть! Не хотите ли одну кружку пива? Или, как говорят американцы, одну «шхуну»? Я ведь ничтожнейшая личность — капитан! А что такое капитан по сравнению с такой важной птицей, как стивидор?