— Дураству, данна (барин). Моя быр Врадивостоку. Русский мадама хоросоо нет. Русский водка — хоросоо. Моя работай порту восемь часу — хоросоо дэс. Русский профусоюзу — хоросоо синдо нет…
Я с трудом понимал его. Он хотел, казалось, выпалить все одним духом, но осекся и икнул, мгновенно юркнул назад в толпу. К нам несся синдо с грозной и вежливой улыбкой. Разбежавшись, он остановился перед толпой, оглядел всех и ткнул в лицо первого попавшегося японца. Затем он, извиняясь, низко поклонился мне и что-то сказал по-японски. По-моему, он сказал: «Что за разговоры? Вот я вам! Тащить и не пущать!»
— Какой плохой народ, — прибавил он по-английски, — любит говорить, говорить, говорить. Я прошу вас, лучше ходить туда — смотреть женщин-кули.
Я поглядел в ту сторону, куда он указал. Из высокого дощатого барака, вереницей, как стадо гусей, шли женщины-работницы — укупорщицы консервных банок. Их было сто пятьдесят. Они шли тихо и размахивали широкими рукавами. На спинах у них белели такие же, как у мужчин, иероглифы фирмы.
Кули, работающие на Курильских островах, привезены из Средней Японии, где безработица, бедность и перенаселение. В декабре месяце в деревню на трескучих мотоциклетах приезжают агенты компании «Футци-Сима». Трескучими, как мотоциклеты, обещаниями они заманивают молодых крестьян проработать один сезон на Тысяче островов (так народ называет Курилы). Щедрый агент немедленно выплачивает вперед деньги за ближайший сезон. Если деньги очень нужны — представьте удостоверение от доктора об удовлетворительном состоянии здоровья, и агент заплатит и за два и за три сезона. Эти деньги уплачиваются, понятно, не самому работнику, а его семье. И семья, разумеется, отвечает за его неявку. Но это бывает очень редко. При этом следует подписать только следующие условия: «При работах запрещаются какие-либо забастовки и сборища. Недовольство можно заявлять ближайшему начальству. При работе нет ограничения часов. Работа ведется в зависимости от хода рыбы, однако не больше двадцати часов в сутки. Консервщицы-женщины работают за половинную плату — в нормальное время четырнадцать часов в сутки, во время усиленного хода рыбы — семнадцать часов. Заботы о продовольствии берет на себя фирма — рис и морская капуста всегда должны быть в достаточном количестве. Компания разрешает раз в неделю ставить небольшие неводы для котла каждой артели. В свободное время мужчины не имеют права находиться в бараках женщин, и наоборот. Рабочий дает подписку в том, что он не является агентом профсоюза».
Женщины были в плетеных веревочных туфлях, с голыми ногами, с растрепавшейся прической и непокрытыми волосами. На них были короткие рабочие кимоно, распахивавшиеся при каждом шаге, несмотря на обвязанные вокруг талии черные шерстяные пояса. У всех были грязные обветренные лица и блестящие узкие глаза, похожие на облизанные черносливины. Они шли к шлюпкам, прыгавшим на волнах, словно пузыри.
Я торопливо побежал на взгорье, где стояли шалаши, бараки и заводские корпуса, вытянувшиеся в небольшое селение. К сожалению, сейчас нельзя видеть завод в ходу. Завод состоит из нескольких дощатых зданий, построившихся вокруг широкого утрамбованного двора. Над двором мрачно подымается серая и массивная водонапорная будка, от которой расходятся гладкие деревянные желоба, служащие для промывки отпластанной рыбы. Пол заводских корпусов — цементный. Стены — оцинкованные. В полу устроены квадратные углубления. Они были пусты, и в них блестела протухшая вода.
Я бегло прошел по заводу. У станков были уложены пустые белые жестянки, приготовленные для консервов. Длинная цепь конвейера должна была передавать жестянки от станка к станку. Теперь она бросалась в глаза странной неподвижностью. В третьем корпусе, вдоль стены, как гигантские бочки, украшенные манометрами и термометрами, лежали холодные автоклавы — цилиндры, где подвергаются варке герметически закупоренные консервы со свежей рыбой. Завод Рикуоку изготовляет так называемого натурального лосося, имеющего хороший сбыт на американском рынке.
Рядом с заводом — жилища сезонных рабочих. Рабочие живут в деревянных хижинах. Для женщин выстроен угрюмый длинный барак с маленькими окнами, пробитыми под самой крышей. Внутри он был пуст, мебели в нем не было никакой. Женщины забрали с собой свои спальные циновки и одеяла. В стену вделаны пустые шкафики с шарнирными дверцами.