К горлу подкатила тошнота, и дышать стало тяжело. С трудом прорвавшись сквозь строй разгоряченных торгами покупателей, я забилась в щель между двух палаток. Перед глазами все еще стояла «сцена» и нагая девушка. В какой-то миг черты незнакомки поплыли. И изменились… На мои. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Руки задрожали. О боги, какой кошмар. Стать чьей-то собственностью…
Вскоре меня нашел Чар. Пацаненок, как ни в чем не бывало, присел рядом со мной на корточки, и стал прутиком счищать налипшую на ботинок грязь. Сколупнув комок, отбросил веточку и встал.
— Пятнадцать золотых за такую худышку? Многовато. — Задумчиво протянул малец.
— Что? — До меня не сразу дошло, о чем речь.
— Да девчонка эта. Такая куча золота за одни кости.
Пятнадцать. Так вот почем нынче люди? Породистая лошадь и то дороже стоит.
— Чар, разве это нормально?
— Так и я о том же! Странный народ. Впрочем, если ее откормить, она настоящей красоткой станет.
— Да о другом я! Разве нормально продавать человека как вещь?
Мальчуган уставился на меня с непониманием.
— Так ей же повезло! Какой-то богатей купил. Будет в достатке жить.
— Чьей-то игрушкой?
— А здесь бы с голоду померла. Ежели ее родители продали, значит, денег на прокорм не было.
— А если бы тебя родители продали, ты бы так же легко к этому отнесся?
Парень задумался.
— Не. Меня не отдадут. Я мужчина. Помощник. А какой с девчонки толк?
— У тебя сестры есть? — Уточнила я.
— Да. Три. Две младшие, а старшую по весне замуж отдали.
— Значит, твои родители могут при желании любую из младших сестренок продать?
— Ну… Нет. Мать не позволит.
— А если выхода не будет? Если деньги очень потребуются?
— Не. Все равно не отдадут.
— Да речь не о том, что сделают или не сделают ТВОИ родители. Я в целом говорю. О том, что вообще есть возможность родное дитя продать. Как собственность. Это же не правильно!
— Странная ты. Дети и есть собственность родителей. Покуда не вырастут. Вот когда парню четырнадцать весен исполнится, так его взрослым сочтут. Тогда уже родители над его судьбой не властны.
— А девочки?
— Девки пока замуж не выйдут, на шее отца сидят. Опосля им уже муж хозяин.
— Но ведь там, среди невольников и взрослые мужчины были…
— Ну, те за долги попали. Или спумал кто. Бандиты, какие. Или пираты. Сами виноваты — не смогли себя оборонить.
— И это правильно? Что людей ловят, а потом продают?
— А что? Так бы их просто всех поубивали.
— Лучше уж умереть, чем кому-то в собственность попасть.
— Ты тоже странная. Мы ж и так чья-то собственность. Разве у тебя короля нет? И потом, кто хотел свободным остаться — тот живым не дался. В рабы только трусы попадают.
Да. Пустое дело, объяснять свои воззрения тому, кто вырос с совершенно другими взглядами на жизнь. Можно, конечно, поспорить. Но поможет ли? Малыш смотрит на мир с позиции «кто сильнее — тот и прав». Он уверен, что сила и смелость может решить все. А то, что на любую силу, всегда найдется еще большая, ему невдомек. Не понимает он, что в таких случаях, защитой народу должны быть не мускулы, а закон, на страже которого стоит вся мощь государства… Не понимает… И пока сам на другую сторону не угодит, так ничего и не уразумеет… Впрочем, дайте боги, чтобы его миновала подобная судьба. Порой невежество является благом — некоторые знания лучше не приобретать.
Что ж. В каждом доме свой порядок. Если местных жителей такое положение вещей устраивает — не мне его менять. Все равно не смогу. Свои бы проблемы решить.
«И самой «товаром» не стать.»
Тоже верно. Надо поостеречься. С людскими правами тут, кажется, никто шибко не носится.
Мрачные раздумья прервал детский голосок. Видя мою подавленность, Чар решил меня утешить. Как мог.
— Да ты не думай об этом. Невольников в Остаре почитай, что нет. Держать их — себе дороже. За ними присмотр нужен, чтоб чего не учинили. А у нашей знати и без того проблем хватает. Пираты снова оживились. Соседи спокойно не сидят. Народ волнуется — рыбы нет, голод начался. В разбойники многие подались. Деревни грабить. Где уж тут за рабами уследить?
— А этих тогда кто покупает? — Я кивнула в сторону оставшихся позади невольничьих рядов.