Матрос убрал свою руку. Стрелка дрогнула и начала двигаться. Командир одобрительно молча кивнул.
Стрелка теперь стояла на 190 метров.
«Шум винтов пеленг два-три-ноль, два-два-ноль», — доложил Германн. «Шум усиливается».
Командир снял фуражку и положил её на хранилище карт. Его волосы были влажными и потными. Он глубоко вздохнул, почти знак смирения, как будто он не доверял самому себе что-либо сказать.
Шум винтов пеленг два-один-ноль, усиливается. Снова атакует».
Командир приказал дать полный вперед, и U-A слегка наклонилась на нос. Он оперся спиной на сверкающий, покрытый маслом ствол поискового перископа и уставился на подволок.
Давно забытые образы отчетливо обрисовались в моем воображении. Я увидел картонные диски двух машин для выделки мороженого на ежегодной ярмарке, нескончаемо вращающиеся навстречу друг другу, пока белая и красная спирали не наполнили мою голову до точки взрыва. Затем я опознал их как следы двух глубинных бомб, огненных комет, которые обжигали все на своем пути.
Еще один доклад от оператора гидрофона поразил меня. Я уставился на его рот, но слова не смогли проникнуть в мой мозг.
Ждем еще с затаенным дыханием. Мои нервы, казалось, оголены и находятся на поверхности кожи. Малейший звук раздражает их, как зонд дантиста. Я был одержим лишь одной мыслью: они были наверху — как раз над нами. Я забыл про необходимость дышать, пока недостаток кислорода не вынудил меня медленно и осторожно наполнить свои легкие воздухом. Под моими закрытыми веками вырисовывались яркие картины погружающихся глубинных бомб, за которыми тянулись вертикальные следы из искрящихся пузырьков воздуха, и затем взрывающихся в белые огненные шары. Радужные цвета вырастали из расплавленного ядра в ослепительный фейерверк, пока все глубины моря не раскалялись, как кузнечный горн.
Колдовство было прервано старшиной центрального поста, который шепотом и жестом доложил Стармеху, что поддон для сбора утечек масла в углу центрального поста был полон, и масло из него переливалось через край. То, что масло выливалось из него, в этот момент не имело абсолютно никакого значения, но это явно оскорбляло чувство порядка в Айзенберге.
Кивок Стармеха передал разрешение что-нибудь сделать с этим непорядком. Конец откачивающей трубки был погружен в сборный поддон, так что поддон пришлось наклонить для вытаскивания. Из него на палубу пролилось еще масло и образовало отвратительную черную лужу.
Мичман с неодобрением покачал головой. Айзенберг вытащил полный до краев поддон с такой же осторожностью, как медвежатник, обезвреживающий электронную охранную систему.
«Шумы винта приближаются с кормы», — доложил Германн. Еще две глубинных бомбы взорвались почти одновременно, но звуки взрывов были слабее и более приглушенными, чем предыдущие.
«Далеко отсюда», — произнес Командир.
БУММ, БУММ!
Еще более приглушенно. Командир протянул руку за фуражкой. «Вот тупицы. С таким же успехом они могли бы отправиться домой и там потренироваться».
Айзенберг уже заменил несколько разбитых стеклянных трубок на приборах, как будто бы ему пришло в голову, что вид осколков отрицательно скажется на боевом духе команды.
Я встал. Мои ноги затекли и онемели. Я вытянул занемевшую ногу и почувствовал, будто наступил на пустоту. Ухватившись за столик, чтобы удержаться, я взглянул на карту.
На ней была прочерчена карандашом линия, обозначавшая путь нашей подлодки, и еще был карандашный крестик, обозначавший нашу последнюю точку определения места. Линия неожиданно обрывалась. Я решил определить место по сетке на карте — в том случае если мы выберемся живыми.
Германн прослушал весь горизонт — на все 360 градусов.
«Ну?» — спросил Командир, притворяясь скучающим. Его левая щека выпятилась, потому что он изнутри подпер ее языком.
«Удаляется», — ответил Германн.
Командир огляделся с выражением удовлетворения. Он даже ухмыльнулся. «Ну, похоже, что это и впрямь так».
Он потянулся и встряхнулся. «В самом деле, очень поучительный случай. В одно мгновение ты на линии огня и почти уже заработал красный вымпел, в следующее мгновение тебя вовсю лупят». Он неуклюже протиснулся через дверь в переборке и исчез в своем закутке, попросив лист бумаги.
Я размышлял, что же он такое пишет — что-нибудь лаконичное для своего отчета по походу или радиограмму на базу. Насколько уже я знал его, это будет пригоршня высушенных слов, как например «Атакован корветом в шторм с дождем. Подвергался атаке в течение трех часов».
Через пять минут он вновь появился в центральном посту. Он обменялся взглядами со Стармехом, приказал подняться на перископную глубину и не торопясь поднялся в боевую рубку.
Стармех отдал серию приказов на горизонтальные рули.
«Глубина?» — послышался сверху голос Командира.
«Сорок метров», — доложил Стармех, затем: «Двадцать метров, пятнадцать метров — перископная глубина».
Я услышал, как зажужжал электромотор перископа, остановился и снова зажужжал. Проходили минуты. Сверху ни единого слова. Мы тщетно ждали хоть каких-то признаков жизни.
«Должно быть, что-то там есть наверху…» — пробормотал один из старшин центрального поста.
Наконец Командир подал голос. «Срочное погружение! Глубина пятьдесят метров — всем в нос!»
Я продублировал приказ и оператор гидрофона передал его дальше. Слова пропутешествовали в корму, как многократное эхо. Команда с мрачными лицами поспешила в нос лодки через центральный пост.
«Проклятье», — проворчал Стармех. Стрелка глубиномера возобновила свое медленное движение по шкале.
Появились морские ботинки Командира. Он медленно карабкался вниз по трапу. Все глаза были прикованы к его лицу, но он лишь иронично ухмыльнулся. «Обе машины малый вперед. Курс ноль-шесть-ноль. Корвет лежит в дрейфе в тысяче метров от нас. С остановленными машинами, судя по всему. Коварные содомиты планировали напасть на нас». Он наклонился над картой. Через некоторое время он повернулся ко мне. «Хитроумные подонки — с ними надо держать ухо востро. Мы можем потихоньку отойти на запад».
«Когда сумерки?» — спросил он мичмана.
«В 18:30, Командир».
«Хорошо. Мы пока будем ждать на глубине».
Казалось, что немедленная опасность миновала, если судить по нормальному тону его голоса. Он глубоко вздохнул и выпятил грудь, кивая всем нам по очереди.
«Картина после боя», — произнес он с демонстративным взглядом на мешанину из ведер, битого стекла и истоптанных непромокаемых штормовок.
Мне вспомнились картины Дикса: мертвые лошади, лежащие на спинах, их разверстые животы как брошенные понтоны, все четыре ноги бесчувственно вытянуты в небо; тела в военной форме, вмурованные в грязь окопов, их зубы обнажены в молчаливом бешенстве. Хотя мы только что были на волосок от гибели, у нас не было ни закрученных внутренностей, ни обуглившихся конечностей, ни крови, просачивающейся через парусину носилок, на которых лежат жертвы мясорубки. Несколько осколков стекла, несколько сломанных приборов, треснувшая банка со сгущенным молоком да пара разбитых картин в проходе — вот и все следы нашей битвы. Появился дневальный, сморщил нос при виде беспорядка и принялся за уборку. Я заметил, к своему сожалению, что фотография Командующего не пострадала.
Машинному и моторному отделениям повезло меньше. Стармех перечислил длинный список технических повреждений.
Командир терпеливо кивнул. «Постарайтесь все исправить, Стармех. Я не удивлюсь, если они скоро снова начнут за нами охоту». Затем, обращаясь ко мне: «Пора бы нам и съесть что-нибудь. Я прямо умираю от голода». Он стянул фуражку и повесил ее сверху чьей-то штормовки.