Я заметил, что наблюдатель кормового сектора по правому борту с трудом удержал слезы, когда мы миновали тело, распростертое на бревне.
«Вижу спасательный круг!» — произнес Командир. Его голос проскрежетал, как ржавая дверная петля.
Он отдал два-три быстрых приказания рулевому, одно за другим. Наш нос медленно повернул к красно-белому спасательному кругу, видимому на короткие промежутки времени лишь иногда.
Командир повернулся к Крихбауму и произнес явно слишком громко: «Я оставлю его по левому борту. «Вызвать рулевого!»
Я сфокусировал свое зрение на прыгающем цветном пятне. Оно быстро увеличивалось.
Берманн запыхавшись появился на мостике, затем спустился по трапу наружу боевой рубки. Он был вооружен небольшой железной кошкой.
Хотя все прекрасно понимали, что хотел узнать Командир, он все-таки сказал вслух: «Хорошо, посмотрим, как называлась эта лоханка».
Мичман навис над леером мостика, как будто бы для того, чтобы охватить взглядом лодку во всю её длину. «Малый вперед левая машина, полный вперед правая», — передал он вниз. «Руль лево на борт».
Рулевой повторил его приказы изнутри боевой рубки. Спасательный круг все время пропадал из поля зрения, погружаясь во впадины между волн, затрудняя нам слежение за ним.
Крихбаум остановил левый двигатель и приказал правому малый вперед. Не в первый раз я был огорошен отсутствием достаточной маневренности лодки U-A. По сравнению со своей шириной она была длинной, а её винты были расположены слишком близко друг к другу.
Казалось, что спасательный круг исчез. Он должен был быть почти на нашем левом борту. Момент неопределенности, и затем он появился вновь.
Мы медленно пробирались к нему. Крихбаум отдал на руль еще приказы по уточнению курса. Он выглядел удовлетворенным нашим продвижением.
Рулевой одной рукой держал кошку, а в другой бросательный конец, смотанный наподобие лассо. Цепляясь для опоры за штормовой леер, он напряженно подался вперед над скользкими решетками. Теперь спасательный круг был вровень с нашим носом. К нашему разочарованию названия судна не было видно — оно было на обратной от нас стороне или же стерто от воздействия стихий.
Спасательный круг медленно дрейфовал мимо на расстоянии трех метров — идеальное положение. Рулевой нацелился, бросил кошку — и промахнулся. Прежде чем он выбрал бросательный конец обратно, он был уже наравне с боевой рубкой. Он побежал в корму и сделал еще один бросок с кормы, но он слишком рано дернул за линь — кошка плюхнулась в море. Он уставился на нас с почти глуповатым выражением лица.
«Еще один раунд, пожалуйста», — ледяным тоном произнес Командир. Я напрягся, чтобы держать в поле зрения спасательный круг, пока мы описывали полную циркуляцию.
В этот раз Крихбаум подвел лодку настолько близко к кругу, что рулевой мог бы подобрать его рукой. Он предпочел положиться на кошку, которая наконец нашла свою цель.
«Gulf Stream!» — прокричал он на мостик название судна.
Обед в кают-компании. Командир выглядит задумчивым. «Будем надеяться, что наша утренняя работа не опечалила никого».
Стармех вопросительно поднял брови. Даже старший помощник поднял голову, но Старик выдержал паузу. Прошло не меньше минуты, прежде чем он запинаясь пояснил, что у него было на уме. «Это торговое судно — предположим, что командир подлодки, потопившей его, не смог выяснить его название. Скажем, он ошибся в большую сторону и определил его тоннаж в 15 000 регистровых тонн. Тут подходит U-A и докладывает, что обнаружила обломки судна «Гольфстрим», который оказывается всего лишь в 10 000 регистровых тонн…»
Он сделал паузу, чтобы убедиться, что мы следим за ходом его мыслей. «Ну, я имел в виду, что это будет некоторое разочарование, не так ли?»
Я уставился на линолеум на столешнице и мысленно спросил себя, что он хочет сказать всем этим. Сначала эта отвратительная бумажная погоня и вот теперь эти банальности.
Я поднял глаза. Он откинулся назад и поглаживал свою бороду костяшками пальцев правой руки. Я увидел, как по его лицу пробежала дрожь. Разумеется. Его жесткое представление было способом сделать нам прививку от эмоций. Он был таким же впечатлительным, как и любой из нас. Он переигрывал, делал предположения, строил гипотезы единственно лишь для того, чтобы отогнать наши ночные кошмары.
Но образ мертвого моряка отказывался изгоняться. Он сохранялся, заполняя мое собственное воспоминание этой сцены. Издалека он выглядел так, будто в любой момент начнет неспешно грести веслами, слегка наклонив голову, чтобы лучше видеть небо. Эти обуглившиеся кисти рук… Наверняка кто-то закинул его в шлюпку — он ни за что бы не смог это сделать сам без рук. Это была неразрешимая загадка.
Я задумался о том, что мы не видели никого из выживших. Должно быть, их подобрало другое судно. У моряков, оставшихся без судна в конвое, был шанс выжить, но другие — те, кто шел без эскорта?
Командир удалился в центральный пост и склонился над штурманским столом. Он приказал обеим машинам передний ход на двух третях полных оборотов. Затем он выпрямился, выпрямил плечи и тщательно потянулся, целую минуту прочищал свое горло, прежде чем издать звук. Это выглядело, как будто запускался непрогретый двигатель.
«Я съем свою фуражку, если мы не находимся прямо на пути конвоя. Бог знает, сколько радиограмм мы пропустили, пока оставались на глубине. Будем надеяться, что услышим что-либо от U-R — или от другой подлодки, вступившей в контакт». Непоследовательно он добавил: «Глубинные бомбы — это наиболее неточное оружие».
Стармех, который тоже слушал Командира, выглядел озадаченным. Командир кивнул головой с оттенком самодовольства. Все в центральном посту слышали его. Он добился успеха в выведении морали из последней атаки на нас: глубинные бомбы всегда промахиваются. Наше выживание доказало это.
Бертольда раз за разом вызывали, чтобы доложить нашу позицию, курс и скорость. Мы ждали так же напряженно, как и в базе ждали сообщений от нас.
Старик мурлыкал, жуя пряди своей бороды.
Шторм (The Storm)
ПЯТНИЦА, 42-й ДЕНЬ В МОРЕ. Северо-западный ветер усилился. Мичман объяснил его поведение следующим образом: «Похоже, что мы к югу от семейки циклонов, которые вытесняются к Европе между пассатами и полярной областью высокого давления».
«Странные у них повадки, у этих Циклопов и их семейств», — ответил я.
«Кто там говорит о Циклопах?»
«Циклоп — это одноглазый ветер». Крихбаум посмотрел на меня подозрительно.
Я почувствовал, что пора снова глотнуть свежего воздуха. Море было темного сине-зеленого оттенка. Я попытался определить его цвет. Приблизительно это был цвет оникса.
На расстоянии море выглядело почти черным под низким пологом плотных облаков. Единственный признак беспорядка был на западе, где все больше и больше облаков собиралось и разбухало над горизонтом. Я наблюдал, как они завоевывают небо. Сначала темными легионами, собравшимися низко над западным горизонтом, высылались разведчики — небольшие отряды, которые прокладывали путь к зениту и основывали там предмостье. За ними следовала вся темная орда. Медленно поднимаясь, она встречала ветер, который её отклонял, но внизу и за ней через горизонт маршировала новая армия, явно выходящая из неиссякаемого резервуара. Это была нескончаемая процессия.
Моряк Бокштигель, девятнадцатилетний гигант, доложил старшине радисту Германну, который дополнительно исполнял обязанности фельдшера, что у него появилась, по его словам, сыпь подмышками.
«Сыпь?» — с насмешкой переспросил Германн. «Вши, скорее всего. Ну-ка, спусти штаны». Неожиданно он фыркнул. «Боже милостивый, да у тебя их здесь целая колония. Ты еще везучий, что они тебя целиком не проглотили».