Стармех укоризненно покачал головой. «Это звучит подозрительно и похоже на критику наших лидеров».
«Типичные пораженческие разговорчики», — объявил Командир, а Стармех добавил: «Мозги на верхушке, вот что требуется. Им надо бы уволить весь Штаб, а вместо них поставить тебя во главе — тогда ты наверняка добьешься успехов».
«А тебя перевести в Морской музей», — удалось мне вставить фразу как раз перед его исчезновением в центральном посту.
СУББОТА, 64-й ДЕНЬ В МОРЕ. Было рано — 06:40 — когда с мостика доложили о судне слева по борту. Ветер 8–9 баллов, море 8, видимость очень плохая. Просто чудо, что впередсмотрящие вообще что-то смогли разглядеть в однородном сером мраке. Судно определенно шло без эскорта и производило резкие маневры уклонения.
Нам повезло. U-A находилась в выгодном положении по отношению к темно-серой тени, которая время от времени вырисовывалась над пенящимися волнами, чтобы исчезнуть как по волшебству на целые минуты.
Командир погладил свой подбородок. «Возможно, они думают, что идут быстрее, чем на самом деле — при такой погоде нельзя делать больше четырнадцати узлов. Чтобы оторваться от нас, им надо сильно уклониться в противоположном направлении. Давайте подойдем немного ближе — на фоне облаков нас не будет видно».
Десять минут спустя мы погрузились.
«Приготовиться к стрельбе торпедными аппаратами 1 и 3, одиночными выстрелами».
Я размышлял о том, как Командир собирается атаковать при таком волнении моря. Поставить все на единственный бросок игральных костей?
Командир выдавал параметры для стрельбы сам. Его голос был совершенно лишен эмоций. «Скорость неприятеля четырнадцать узлов. Пеленг один-ноль-ноль. Дистанция тысяча метров».
Старший помощник доложил о готовности торпедных аппаратов таким же бесстрастным тоном. Вдруг Командир выругался и уменьшил скорость, наверное из-за вибрации перископа.
Периодически завывал электромотор перископа. Командир делал все, что возможно, чтобы удерживать в прицеле цель, несмотря на бурное море. Я догадывался, что наша гляделка торчит из воды выше, чем обычно. Риском пренебрегали. Кто на борту торгового судна стал бы подозревать, что в окружающем хаосе скрывается приготовившаяся к атаке подводная лодка? Инструкции и опыт говорили о том, что субмарины считались неспособными выполнять боевые задачи при таких суровых погодных условиях.
Командир сообщил вниз: «Должно быть, не меньше десяти тысяч тонн. У него на носу орудие угрожающего вида. Черт побери эти шквалы!». Затем наступила пауза. «Это нам ничего не даст», — неожиданно сказал он. «Приготовиться к всплытию».
Стармех отреагировал как молния. Первая тяжелая волна ударила нас как следует и послала меня кувырком по центральному посту, но я смог ухватиться за стол для карт.
Командир разрешил мне подняться на мостик.
Повсюду вокруг нас темно-серый занавес дождя висел низко над вздымающимся морем. Судна не было видно нигде. Шквалы дождя поглотили его.
«Берегись!» — предупредил Командир, когда бутылочно-зеленая волна накатилась на нас. Когда она потеряла силу, он прокричал мне в лицо: «Они не могли нас заметить!» Я не мог понять, было ли это утверждение или же благая надежда.
Мы следовали генеральным курсом нашего последнего наблюдения, что означало идти навстречу волнам. Я выдерживал брызги десять минут. Затем я спустился вниз вместе с потоком воды. Стармех вынужден был откачивать воду каждые несколько минут. «Бесполезно», — произнес он через некоторое время. «Мы его потеряли».
Храбро встречая водяные души сверху, я неотрывно смотрел вверх боевой рубки. Рулевым был маленький Бенджамин — славный парень, но сейчас у него была одна задача — удерживать курс лодки. Даже не видя натиска волн, я чувствовал, как они раз за разом отталкивают нос лодки в сторону. Верхний люк был закрыт, поэтому единственным способом коммуникации между мостиком и центральным постом была переговорная труба.
Командир приказал погрузиться для прослушивания водной толщи гидрофоном. Несомненно, мы могли слышать дальше, чем видеть.
Впередсмотрящие спустились вниз с лицами как у вареных раков и мокрые насквозь.
Мы погрузились на 40 метров. Царило гробовое молчание, за исключением звуков плещущейся воды в льялах, потому что нас все еще качала зыбь, даже на этой глубине. Все смотрели на оператора гидрофона, кроме двух впередсмотрящих, которые управляли рулями глубины. Но оператор не мог ничего поймать. Командир изменил курс на 060.
Через полчаса он снова поднял лодку на поверхность. Раздумывая о том, напал ли он на след, я поднялся наверх с мичманом. Командир остался внизу.
Волны представляли зрелище, обычно приберегаемое для потерпевших кораблекрушение моряков. Подводная лодка шла настолько низко и при этом постоянно окатывалась пеной, что мы как будто дрейфовали сквозь водоворот на плоту.
«Парни!» — прокричал Крихбаум, — «Берегитесь! Я знал одного...» Он не смог продолжить, потому что впереди нас стала обрушиваться волна. Поспешно прижался к обшивке мостика и опустил голову. Неизбежный удар попал мне между лопаток и вокруг моих ног запенилась вода.
Крихбаум продолжил еще до того, как схлынула вода. «Сломал три ребра — лопнул предохранительный пояс — его отнесло в корму — и приземлился сверху зенитки — еще повезло!»
Когда через лодку прокатились еще три волны, он повернулся и вытащил заглушку из переговорной трубы. «Скажите Командиру, видимость нулевая».
Командир все понял. Снова вниз для еще одного прослушивания гидрофоном: все так же ничего.
Стоило ли это того, чтобы теперь стаскивать с себя мокрую одежду? Рулевые на рулях глубины даже не снимали своих зюйдвесток. Еще через пятнадцать минут выяснилось, что они были правы. Командир приказал снова всплывать.
«Остался единственный шанс», — сказал он. «Они могут принести в жертву большое отклонение от генерального курса или просто его изменить».
Он сидел так добрых полчаса, сдвинув брови и прикрыв веки. Затем он подскочил с неожиданностью, от которой я вздрогнул. Должно быть он услышал какой-то звук с мостика, потому что он достиг люка даже еще до того, как Крихбаум доложил о том, что он снова обнаружил цель.
Вторая тревога. Мы погрузились.
Командир снова был в боевой рубке, прикованный к перископу. Я задержал свое дыхание. Море было слишком бурным, чтобы иметь возможность сфокусироваться на чем-либо дольше пяти секунд.
«Вот оно!»
Прошло три или четыре минуты. Неожиданно: «Срочное погружение. Шестьдесят метров», Мы уставились друг на друга. Старшина центрального поста выглядел пораженным.
Почему такая неожиданная спешка?
Командир разрешил наши сомнения. Спускаясь вниз по трапу, он объявил: «Вы не поверите, но нас обнаружили. Корыто направилось прямо на нас — собиралось таранить. Наглые содомиты! Я ни за что бы не подумал, что такое возможно».
Он тщетно старался вернуть себе самообладание. В ярости он швырнул перчатку на палубу. «Эта погода! Из всей непристойной, прогнившей, богом проклятой удачи …»
Задохнувшись от ругани, он плюхнулся на рундук для карт и впал в состояние инертности.
Я помешкал, чувствуя себя немного разочарованным. Моя единственная надежда теперь была в том, что мы не всплывем немедленно на поверхность и не станем снова игрушкой волн.
У меня развился глубоко сидящий ужас перед непрерывным мышечным напряжением, звуковой пыткой, нескончаемым ревом моря.
«Вверх по проклятой водосточной трубе», — услышал я бормотание Дориана.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 65-й ДЕНЬ В МОРЕ. Мы оставались на глубине. Команда, возможно, возносила тайные молитвы, чтобы наверху оставалась плохая видимость, потому что плохая видимость означала погружение, а погружение означало передышку.
Мы превратились в изможденных стариков, изморенных голодом Робинзонов Крузо. Еды-то было достаточно, но никто из нас не склонен был набивать свой живот.